«За полтора месяца перечла много хороших книг»: как в начале XX века сидели задержанные митингующие и революционеры

В Санкт-Петербурге к началу XX века тюремный режим улучшался. В построенном по современным стандартам Доме предварительного заключения — чём-то среднем между СИЗО и спецприёмником — режим был вполне гуманный, особенно к представителям интеллигенции. В отличие от нынешних мест временного содержания, ДПЗ был похож на санаторий или студенческое общежитие. В то же время, в других уголках империи быт сидельцев был не таким радужным.

ДПЗ в начале XX века и после разгрома во время Февральской революции

Елена Коц, историк и публицист, была арестована за участие в студенческой демонстрации:

«Первое ощущение, когда за тобой закрывается дверь и в ней поворачивается тяжелый ключ, непривычное и жуткое. Потом привыкаешь, и все уже не кажется таким страшным. Но это от того, что одиночка в предварилке не была в то время настоящей одиночкой. Кругом были люди, товарищи, с которыми можно было так или иначе общаться. И притом я же знала, что это ненадолго, ничего такого уж серьезного я не совершила. Не Шлиссельбург это был и не Харьковский централ… Вообще же мое недолгое пребывание в тюрьме было скорее отдыхом, заполненным серьезным чтением и общением с друзьями.

Елена Коц, фотография из полицейских архивов (публикуется впервые)

Оно оставило самое приятное воспоминание, если не считать допросов. Правда, допрашивавший был изысканно вежлив, но неприятно было так глупо врать, отрицая факты, ясные ребенку. Однако, общим решением товарищей было — все отрицать… Родные и товарищи приносили мне цветы, книги, вкусные вещи. В предварилке была очень хорошая библиотека, состоявшая из книг, которые получали заключенные и которые, согласно тюремным правилам, не возвращались обратно. Подбор литературы был, конечно, тенденциозный, но тем более интересный и полезный. На воле читать было некогда, здесь же ничто не отвлекало, и я за полтора месяца перечла много хороших книг».

Борис Райков, советский академик, в начале XX века — один из лидеров студенческого движения:

«Большой радостью в Предварилке были книги. Там была отличная библиотека с прекрасным подбором книг по философии, истории, естествознанию и общественным наукам. Наличие ее объясняется тем, что редакции либеральных журналов, издательские фирмы и просто частные лица щедро пополняли эту библиотеку путем пожертвований… Считалось приличным время от времени привезти своим знакомым, „пострадавшим от произвола“, несколько роз или коробку шоколада. Я и сам не раз получал от сестры и товарищей всякие сладости и фрукты… я вовсе не чувствовал себя в подавленном настроении, скорее наоборот.

Фото Райкова из полицейских архивов (публикуется впервые)

В первый же вечер, проведенный мною в стенах тюрьмы, я услышал со всех сторон тихие стуки. Можно было подумать, что находишься в часовом магазине, где тикает множество часов… Посаженные по одному делу сносились между собой и вырабатывали общий план показаний на допросах. Конечно, перестукивание было запрещено, но бороться с этим явлением было крайне затруднительно. Если бы стучали немногие, надзирателям было бы нетрудно их поймать, но стучала вся тюрьма… тюрьма жила общей жизнью и была похожа на одну большую семью».

Виктор Цедербаум (Левицкий), революционер:

«Режим „предварилки“ как нельзя более располагал к усидчивым занятиям… немало как интеллигентов, так и рабочих поминали впоследствии добром „предварилку“, давшую им возможность серьезно позаняться и пораздумать, для чего на воле не хватало времени. Недаром за „предварилкой“ установилось шутливое прозвище „революционного университета“».

Александр Воронский, революционер, о свидании с женщиной, выдавшей себя за его жену (весна 1907 года, Владимир):

«Прошло месяца два со дня ареста. Однажды я был вызван в контору. В конторе сидел помощник начальника и молодая белокурая женщина. Её лицо было задернуто тёмной вуалью в чёрных крапинках. Я с недоумением посмотрел на неё. Она беспомощно теребила цепочку серебряного ридикюля. Я неосмотрительно спросил дежурного:

— Вы меня вызывали?

Он с удивлением ответил:

— Вам разрешили свидание с вашей гражданской женой.

— Вот как, — пробормотал я смущённо. Вид у меня был совершенно дурацкий.

Белокурая женщина поднялась, открыла вуаль.

— Здравствуй! Как ты изменился! Ты очень похудел.

Тюремная фотография Александра Воронского (Сталинские времена)

Голос у неё дрожал и прерывался. Мы поцеловались сомнительным поцелуем, сели на скамью. От „жены“ пахло пудрой, она показалась мне краше всех женщин, каких я когда-либо видел. У ней были воздушно-вьющиеся волосы, чуть-чуть вздёрнутый нос и светло-синие оживлённые глаза, но больше всего меня поразило слово — жена! Оно звучало и стыдно и прекрасно. Я готов был поверить тюремщику.

Я спросил „жену“, как она живёт. Она ответила, что Митя серьезно заболел, у него коклюш. Его пришлось отправить в деревню к родным. Митя был видный комитетчик. Я понял, что она сообщает пароль и одновременно осведомляет, что Дмитрий вынужден покинуть город и организацию».

Лев Троцкий в херсонской тюрьме зимой 1898 года:

«У меня не было мыла. Тюремные паразиты ели меня заживо. Я давал себе урок: пройти по диагонали тысячу сто одиннадцать шагов. Мне шел девятнадцатый год. Изоляция была абсолютная, какой я позже не знал нигде и никогда, хотя побывал в двух десятках тюрем. У меня не было ни одной книги, ни карандаша, ни бумаги. Камера не проветривалась.

Молодой Троцкий

О том, какой в ней воздух, я судил по гримасе помощника начальника, когда он входил ко мне… К концу третьего месяца, когда тюремный хлеб, мешок, набитый соломой, и вши стали для меня незыблемыми элементами жизни, как день и ночь, надзиратели вечером внесли ко мне гору предметов из другого, фантастического мира: свежее белье, одеяло, подушку, белый хлеб, чай, сахар, ветчину, консервы, апельсины, яблоки, да, большие, ярко окрашенные апельсины… И сейчас, через 31 год, я не без волнения перечисляю эти замечательные предметы и уличаю себя в том, что упустил баночку варенья, мыло и гребешок. „Это вам мать доставила“, — сказал мне помощник. И как ни плохо я тогда читал в человеческих душах, но по тону его понял сразу, что он получил взятку».

Текст: Константин Макаров, Николай Овчинников