25 августа 1968 года на Красной площади прошла «демонстрация семерых»: представители интеллигенции и будущие диссиденты вышли протестовать против советского вторжения в Чехословакию. Акция и последовавший за ней судебный процесс изменили отношение к протестам в Советском союзе. При этом власти осторожно подходили к освещению этой акции и суда по её итогам. В рамках совместного проекта с InLiberty о победах российского общества рассказываем, как в 1968 году советская пропаганда описывала тогдашних протестующих и что мы не знаем до сих пор, а историк диссидентского движения Геннадий Кузовкин объясняет, чем была важна «демонстрация семерых» и процесс над её участниками.

В ночь на 21 августа 1968 года СССР и его союзники ввели войска в Чехословакию, где с января проходила политическая либерализация. В полдень 25 августа восемь диссидентов — Константин Бабицкий, Татьяна Баева, Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов и Виктор Файнберг — устроили сидячую демонстрацию на Красной площади. Они держали в том числе плакаты «Позор оккупантам!», «Руки прочь от ЧССР!», «Свободу Дубчеку!» и «За вашу и нашу свободу!». Последний впоследствии стал лозунгом диссидентского движения в СССР и — отчасти — протестного движения в России. Через примерно пять минут демонстрантов задержали. Их отдали под суд.

Дремлюгу осудили на 3 года, Делоне — на 2 года 10 месяцев. Бабицкого, Богораз и Литвинова отправили в ссылку. Файнберга отправили в психиатрическую лечебницу. Горбаневскую признали невменяемой и отдали на поруки матери. Татьяну Баеву отпустили вскоре после акции: участники демонстрации заявили следователям, что она находилась рядом случайно и не участвовала в протестах. Отсюда название «демонстрация семерых» — по числу осуждённых за протесты.

Об акции и суде над её участниками большинство знает по воспоминаниям последних: при этом книга Натальи Горбаневской о демонстрации «Полдень» вышла в России только в 2008 году, к годовщине демонстрации. Тогда о суде и демонстрации много писал только диссидентский самиздат «Хроника текущих событий». Органы госбезопасности и партийные структуры были хорошо осведомлены об акции, однако советская пропагандистская пресса подавала информацию об акции максимально дозированно.

Как советская пропаганда рассказывала о протестах и суде над ними?

«9 октября в г. Москве начался судебный процесс по уголовному делу БАБИЦКОГО К.И., БОГОРАЗ-БРУХМАН Л.И., ДЕЛОНЕ В.Н., ДРЕМЛЮГИ В.А. и ЛИТВИНОВА П.М., обвиняемых в нарушении общественного порядка на Красной площади в Москве 25 августа с.г.»

«Подсудимые получили свое. Получили по заслугам. Находившиеся в зале представители общественности Москвы с одобрением встретили приговор суда. Пусть наказание, вынесенное Бабицкому, Богораз/Брухман, Делоне, Дремлюге и Литвинову, послужит серьезным уроком для тех, кто, может быть, еще думает, что нарушение общественного порядка может сходить с рук. Не выйдет!»

«У находящихся в зале суда рабочих, служащих различных предприятий и учреждений Москвы сложилось впечатление, что подсудимых объединяло еще одно: все они искали любую возможность обратить на себя внимание Запада. Хотели стать «знаменитыми» любой ценой. Что ж, можно не сомневаться, что западные специалисты по антисоветской пропаганде постараются использовать этот судебный процесс для очередной шумихи, для еще одной дешевой сенсации, постараются как можно громче оплакать столь близких им по духу и действиям пятерых, представших перед советским судом»

«Московская Правда»

«Так же как официальное сообщение, статьи, во-первых, говорят только об одном обвинении — в нарушении общественного порядка, т. е. только об обвинении по ст.190–3; во-вторых, само это»нарушение» не раскрыто — нигде нет и намека на то, что эта была демонстрация протеста против ввода войск в Чехословакию. Зато авторы статей, не останавливаясь перед прямой клеветой, дают «характеристики» осужденным, рассчитанные на то, чтобы скомпрометировать их в глазах читателей. Именно такую «информацию» имела ввиду ЛАРИСА БОГОРАЗ, когда 11 октября в своем последнем слове сказала: «Я не сомневаюсь, что общественное мнение одобрит этот приговор. Общественное мнение одобрит три года ссылки талантливому ученому, три года лагерей молодому поэту, во-первых, потому что мы будем представлены ему как тунеядцы, отщепенцы и проводники враждебной идеологии. А во-вторых, если найдутся люди, мнение которых будет отличаться от „общественного“ и которые найдут смелость его высказать, вскоре они окажутся здесь» (указывает на скамью подсудимых)».

«Они показали такую идеальную модель поведения»: интервью с историком диссидентского движения Геннадием Кузовкиным про процесс по «демонстрации семерых»

Как митинги освещались в советской печати и освещались ли вообще?

О самой демонстрации в советской печати ничего не было, по-моему, несколько небольших заметок появилось о суде. Акции и имена диссидентов замалчивались. Упоминание имени означало, что диссидента — пусть и нехотя — принимали во внимание, придают значение. Андрей Амальрик в воспоминаниях с юмором разбирает эпитеты: «„некий“ — самое пренебрежительное; „небезызвестный“ — выше рангом, но по-настоящему известности не заслуживающий; наконец, Известный» — этой чести я удостоился только семь лет спустя, когда та же «Правда» написала обо мне «известный скандалист Амальрик»».

Опыт дела Синявского и Даниэля и «Процесса четырёх» показывал, что прежние формы, которые предполагали травлю подследственных и подсудимых в печати (назовём их «сталинской моделью») — не вызывали у интеллигенции восторга. Люди сочувствовали объектам травли, и они приобретали известность.

Упоминания были довольно дозированными. Если взять демонстрацию 1968 года, то в советской печати были максимум две-три короткие заметки: вы легко найдёте сведения о них в «Хронике текущих событий» и в «Полдне». По моему исследовательскому впечатлению, развивать эту историю с демонстрацией власти не стали.

В чём были важность, символизм «демонстрации семерых»?

«Демонстрация семерых» была важна, потому что она сформировала диссидентскую легенду. Сама демонстрация и суд над ней. Новым было поведение подсудимых и адвокатов. Суд над Синявским и Даниэлем вызвал в общественном сознании, особенно у людей, у которых на памяти были сталинские судилища, некоторый шок: писатели на показательном процессе (подчеркнем, на показательном процессе) отказались признать себя виновными — Синявский полностью, Даниэль частистно. А суд над демонстрантами стал просто легендарным. В нём было что-то декабристское. Поразительным было поведение участников процесса: они не каялись, они не расставались со своей гражданской позицией на скамье подсудимых. Их полностью поддержали адвокаты. В моём понимании это был важный момент утверждения новой парадигмы инакомыслия: легальность, открытость действий, непризнание себя преступниками.

Прежняя парадигма воспроизводила марксистско-ленинскую модель: надо создавать новую партию, надо бороться за свержение власти. А тут вместо подполья — ненасильственная модель, открытое заявление своих прав, которые были гарантированы советским законодательством. К слову, довольно декларативным.

Почему именно в этот момент возникла потребность в открытом протесте?

В послесталинскую эпоху власть и общество шли иногда общими путями. Послесталинское сознание любопытно тем, что у партийного босса и у интеллигента имелись общие точки: например, и тот и другой желали правовых гарантий. И это последствия травмы — травмы массовых репрессий. Как это часто бывает в нашем Отечестве, власть начала первой. Сразу же после смерти Сталина, началось реформирование законодательства. А общество невнимательно в это вглядывалось, осознание пришло несколько позднее. Инициаторов правового просвещения, назову их имена: Александр Есенин (Вольпин), Борис Цукерман и Эрнст Орловский — стали воспринимать вовсе не сразу. И отношение к ним поначалу было не как «гуру». Например, к правовым теориям Есенина (Вольпина) нередко относились как бредням городского сумасшедшего.

Развитие правосознания было стимулировано смещением Хрущёва. И тоже не сразу. Когда это случилось, то властная риторика о «волюнтаризме» была вполне воспринята интеллигенцией. Был вздох облегчения, было ожидание если не внутрипартийной демократии, то т.н. «коллективного руководства». Последовавшая за этим идеологическая реабилитация Сталина привела к разочарованию, к конфликтам, и тут люди вспомнили о правах. Или точнее, начали почти в духе географических открытий узнавать о них и о правоприменительных практиках. В классическом труде «История инакомыслия в СССР» Вы можете узнать о степени осведомленности интеллигенции на этот счет. Людмила Михайловна Алексеева в своей книге приводит свидетельства, как люди удивлялись после допросов в КГБ: там не бьют, не истязают.

В таких процессах играла роль и закрытость власти, и уровень правовой культуры в СССР.

Вы говорили о процессах, которые опережали ожидания?

Уже в 1956 году начался целенаправленный пересмотр главного инструмента репрессий — 58-й статьи. Пошла реформа, в которой заметны два основных направления, во-первых, это смягчение санкций (мер наказания), во-вторых, создание более чётких формулировок составов. Мощный инструмент репрессий — обвинение в «измене родине» — был существенно реформирован и перестал выглядеть так одиозно, как при Сталине. А в том, что происходило с 10 пунктом 58-й статьи — о контрреволюционной агитации и пропаганде — тут нашла коса на камень. Парадокс, сталинский состав этого обвинения был, если говорить о юридической технике, сформулирован относительно определенно — «призывы к свержению», но вся правоприменительная практика противоречила этой определенности. Солженицын назвал этот пункт, если не ошибаюсь «всеподметающим». И здесь состав был как раз расширен. Формулировка стала резиновой, в нее включили «распространение <…> клеветнических измышлений». Это произошло именно потому что необходимость политических преследований никуда не делась, и чтобы судить «законно», ухудшили закон. К более чёткому составу вернулись уже в годы Перестройки. Стоит сказать, что реформы уголовного и уголовно-процессуального законодательства во второй половине 1950-начале 1960-х не вошли в повестку неофициальной общественной жизни тех лет. Думаю, и до сих пор не оценены по достоинству.

Как вы оцениваете реакцию власти на протестную акцию? Испуг, удивление?

Если мы имеем с вами корпус источников, связанных с обществом, то вот с властью как раз сложно. На мой взгляд, было бы преждевременно, говорить о том, что полный корпус политической документации и судебно-следственных материалов о демонстрации и о процессе над демонстрантами уже опубликован. Изучить досконально все мотивы и реакции власти еще предстоит.

Сейчас человеку без советского опыта даже трудно это сообразить: демонстрация была не в защиту Америки или Франции. Чехословакия была официальным союзником СССР. Такие вещи исчезают из сознания молодых россиян. Вы не застали уже ни в сознательном возрасте ни СССР, ни Чехословакии, поэтому Вам требуется некое усилие, чтобы представить себе Европу тех времен, в которой был «социалистический лагерь». Ведь страны, которые сохранили строй, близкий к советской модели, остались, видимо, только в Азии.

Если бы их [участников «Демонстрации семерых»] приговорили бы к действительно большим срокам, то это было бы довольно странно. Постоянно же тогда звучало, что всё это — ввод войск — во имя дружбы, общей коммунистической идеи. Не было простора для больших сроков. Этот фактор надо учитывать. Но, повторюсь, чтобы ответить на ваш вопрос достоверно, нужно изучить все документы. По моему впечатлению, нам доступна пока только часть документов.

Представьте себе: идёт процесс, который освещается за границей и т. п. У здания суда собираются единомышленники подсудимых, приходят иностранные корреспонденты. На самом процессе единодушие адвокатов и их подзащитных. Если вы включите своё воображение, то поймёте, что это всё должно было приводить к каким-то решениям. Пока большинство известных материалов — те, что были рассекречены к так называемому «делу КПСС» Конституционного суда [в 1992 году]. Легко предположить, что таких документов должно быть несколько больше. Надеюсь, что в будущем к ним будет открыт доступ. Но я не склонен выдвигать версии, каких именно документов не достаёт. Как исследователю, мне, например, хотелось бы знать, как принималось решение о Викторе Файнберге. Этого участника демонстрации не стали выводить на процесс (он был избит и травмирован при задержании), Виктора Файнберга признали невменяемым и отправили в спецпсихобльницу.

В чём заключалась диссидентская легенда, о которой говорилось выше в контексте «демонстрации семерых»?

Участники процесса по «демонстрации семерых» показали такую идеальную модель поведения. Люди сами, не по велению какой-либо организации, вышли, потому что им казалось это важным. Они понимали, что их посадят. Никто из них не покаялся, они выступали в суде и утверждали свою позицию. Это не было полной рифмой к тому что было до революции, но поведение демонстрантов, совсем не напоминало сталинские времена, когда на показательных процессах непризнание вины было всячески затиравшимся исключением. Возник образец нового поведения — позитивный и впечатляющий.

Если, например, Даниэль в своём последнем слове допускал, что «объективно» его книги могли быть использованы во вред советскому строю (возможно, эти слова были подсказаны ему следователем или адвокатом), то ничего подобного у демонстрантов уже нет. На «процессе четырёх» еще звучали ссылки на какие-то партийные решения — Юрий Галансков говорил об антисталинских решениях съездов КПСС — а тут появился новый язык.

Текст: Николай Овчинников