Адвокат Илья Новиков защищал норвежца Фруде Берга, обвиненного в шпионаже, добивался перевода на родину украинца Валентина Выговского, которого приговорили к 11 годам заключения — тоже за шпионаж — и участвовал в деле украинских моряков, задержанных Россией за незаконное пересечение границы. Сейчас Новиков работает в команде адвокатов бывшего президента Украины Петра Порошенко и защищает активистку из Краснодара Яну Антонову в деле об участии в нежелательной организации. Мы поговорили с Ильей о том, что такое «лефортовская» лотерея, зачем адвокату тетрадка и почему «шпионских дел» в России становится больше.

Поделиться в соцсетях:

«У меня была отчаянная мысль за новогодние каникулы выучить норвежский»

— Как вы вошли в дело Фруде Берга?

Мой коллега из Петербурга, к которому обратились норвежцы, искал в Москве англоязычного адвоката, потому что Берг не говорил ни на каком языке, кроме норвежского и английского. Когда про него делали сюжет на телеканале «Россия-24», журналистка, которая три года назад ездила в Киркенес на какой-то праздник, пришла и сказала: «Мне сразу показалось по выражению глаз, что он понимает, когда мы говорим по-русски, а теперь-то я поняла, что он шпион». На самом деле нет. Берг по-русски говорит в тех пределах, которые он мог освоить, общаясь с русскими на границе, то есть «здравствуйте», «пожалуйста», «да», а что-то более сложное — не очень.

Я с ним познакомился, мы договорились, как будем работать. Я потратил дней шесть на то, чтобы проломиться в Лефортово — на любые попытки пообщаться [со следователем] тебе отвечают, что он занят, или его нет на месте, или что-нибудь еще. В итоге я пошел на прием к начальнику Лефортово, к председателю Лефортовского суда, и когда я всем уже надоел, как я понимаю, из Лефортово позвонили следователю и сказали «Кончайте валять дурака, здесь адвокат обил все пороги, давайте уже решайте» — и я получил официальный статус защитника.

Дело Фруде Берга

Норвежца Фруде Берга задержали в декабре 2017 года. 62-летний Берг, житель приграничного города Киркенес, до выхода на пенсию в 2014 году работал в пограничной службе Норвегии. Он часто бывал в России — в один из приездов его и арестовали. Берга отправили в СИЗО «Лефортово» и предъявили ему обвинение в шпионаже. По версии следствия, он собирал информацию об атомных подводных лодках ВМФ, чтобы передать ее спецслужбам своей страны. При задержании, как утверждает следствие, у Берга нашли два конверта, в которых были деньги для российского агента и шпионские инструкции. Сам Берг объяснял, что его знакомый из Осло попросил передать эти конверты адресату в России. В апреле 2019 года Фруде Берга приговорили к 14 годам колонии строгого режима. В ноябре этого же года, после долгих переговоров нескольких стран, Берга обменяли — с участием Литвы, поскольку российских шпионов в тюрьмах Норвегии на этот момент не было.

— Как часто вы у него бывали?

Настолько часто, насколько позволяла адвокатская лотерея. В Лефортово, по примерным подсчетам, от пяти до семи кабинетов для встречи адвокатов с подзащитными. Там сидят люди по серьезным делам, адвокаты к ним ходят часто, и получается дефицит. И всегда очереди — года полтора назад вообще дошло до серьезной драки. В итоге адвокатское сообщество организовалось и создало систему жеребьевки. Каждую вторую пятницу в 9 утра адвокаты собираются в предбаннике СИЗО и проводят перекличку. Присутствующие получают номера единицы. Те, кто отсутствует, но за них кто-то попросил — двойки. Кто отсутствует и только в чат написал — тройки. И происходит жеребьевка на одну или две недели. Сперва места на каждый день с первого по шестое — потому что шесть человек точно зайдут — вытаскивают единицы, потом двойки, в самом конце тройки. Действует биржа: купить место нельзя, но обменяться можно. При этом можно просто ждать, не дойдет ли до тебя очередь естественным путем. Если всю неделю подряд ждать, то один день дождешься, но для этого надо не иметь никакой загрузки по другим делам.

— На какой стадии вы вошли в дело?

Это была самая ранняя стадия. Его задержали 5 декабря [2017 года] — то есть ему успели один раз дать меру пресечения, и он подал какую-то на коленке написанную жалобу, что не согласен. Здесь проблемой был еще переводчик с норвежского. ФСБ, конечно, комфортнее, если это человек из их системы. И вот они ухитрились найти переводчика, который был знаком с обвиняемым лично, причем долгие годы. У меня ушло три месяца на то, чтобы его оттуда выковырять.

— Зачем?

Были вопросы, хорошо ли он переводит. У меня была отчаянная мысль за новогодние каникулы выучить норвежский, и я даже начал это делать. Скажем, когда Берг называл дату рождения своей внучки по-норвежски, я слушал и понимал, что переводчик число неправильно переводит — хотя никакого смысла зловещего в этом нет. Ну, и в целом ненормально, что переводчик знаком с обвиняемым. А самое главное — я не могу контролировать, то ли он сказал следователю.

— Какая была версия обвинения?

Его обвиняли, что он осуществлял шпионаж, то есть сбор сведений, составляющих гостайну. Он получил 14 лет — что для Мосгорсуда, видимо, сейчас является стандартной таксой для всех дел о шпионаже без признания вины.

Илья Новиков и Фруде Берг в суде. Фото: Кирилл Овчинников, VG

— Вы не подавали апелляцию после приговора — почему?

Бороться за сокращение срока не было никакого смысла, потому что для Берга в его возрасте что 14, что 10 лет — это абсолютно одинаково. Он рассчитывал, что его вытащат, и расчет, как видите, оказался правильным. Апелляция только затянула бы наступление стартового момента, начиная с которого его могли бы помиловать, то есть вступления приговора в силу. Этот момент наступил в мае, а если бы мы пошли в Верховный суд, то это все затянулось бы до августа или сентября.

— Были какие-то признаки того, что Берга обменяют?

Было понятно, что над этим будут работать с норвежской стороны, потому что это их гражданин, и они в любом случае были обязаны как-то пытаться его вытащить. Как мы знаем постфактум, Россия предлагала несколько вариантов. Все они предполагали, что поскольку у Норвегии не было россиян на обмен, она пойдет в какую-то третью страну и с ней договорится, чтобы там отпустили кого-то из русских. Итоговым вариантом стала Литва. Причем Литве пришлось для этого изменить законодательство, регулирующее процедуру помилования. Все это состоялось 15 ноября — после того, как 24 октября [Сергей] Лавров ездил в Киркенес на празднование 75-летия освобождения Северной Норвегии от немцев и там сказал на вопрос журналистов, что не волнуйтесь, скоро все устроится. И скоро все устроилось.

Берга все это время не этапировали из Лефортово. По закону его должны были этапировать в течение двух недель с момента получения заверенной копии [приговора]. Если бы его увезли куда-то в лагерь, во-первых, ему бы там было гораздо хуже, а во-вторых, для нас это бы значило, что переговоры неуспешны. Он, конечно, переживал и нервничал, потому что [ничего] не знал и был готов, что в любой момент его увезут.

— Прошение о помиловании он написал сразу?

Нет. Если бы он это сделал сразу и его прошение было бы рассмотрено в общем порядке, это бы значило отказ и то, что он не сможет еще год подать новое прошение. Мы ждали отмашки, и когда мы ее получили, прошение было подано.

— Отмашки с какой стороны?

Со стороны людей, которые были в курсе этого дела.

— Это что за люди?

Не буду об этом говорить.

— Что дальше с делом Берга? Будет ли ЕСПЧ?

Не будет, потому что мы не подавали апелляцию. Мы с самого начала на это не закладывались. ЕСПЧ дела рассматривает годами, и если бы даже Бергу присудили через восемь лет компенсацию 10 тысяч евро, то это никому не интересно.

— После освобождения он рассказывал, что его знакомый был из спецслужб, и что он получал компенсации за поездки в Россию. Для многих СМИ это стало поводом сказать, что Берг все-таки был шпионом.

Смотрите. Шпионаж предполагает прямой умысел — то есть лицо, которое занимается шпионажем, должно понимать, что оно занимается именно сбором информации. Объективно в его действиях состава преступления не было, потому что полнотой картины он не владел. Если бы он знал, что происходит, он бы не стал принимать на себя такие риски. Послать человека в Россию, где за шпионаж дают 20 лет, можно только втемную. То, что в этой истории присутствуют спецслужбы Норвегии, не отрицалось практически с самого начала, но это само по себе не говорит о виновности обвиняемого.

Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы получать новости и интересные тексты каждую субботу:

«Все, что запомнил наизусть — твое, что не запомнил — остается там»

— Вы говорите, что шпионаж — риск. Не звучит ли это так, будто в России вообще нет шпионов?

Шпионы есть, это понятно. Но ловить настоящих шпионов — довольно тяжелое занятие, потому что они умеют хорошо заботиться о своей безопасности. Я не владею всей статистикой, сколько ФСБ раскрыла шпионов, но что-то мне говорит о том, что Джеймсов Бондов ловят не каждый год. А какого-нибудь иностранца, которого свои использовали втемную, или который был курьером, не будучи в курсе, что он везет, и не умел конспирироваться — это гораздо проще.

— Насколько вообще обоснованы такие дела?

Они редко бывают совсем чистыми. Вопрос в том, где зарыта собака. Например, во всех делах про женщин, которые посылали смс-ки знакомым в Грузию в 2008 году про то, что к границе движутся русские танки. Абсолютно не вызывает сомнений фактическая сторона — что смс-ка была выслана, но вызывает глубочайшие сомнения, а вообще можно ли это юридически признавать актом госизмены. Бывают случаи пограничные: скажем, человек ввязался в какую-то переписку в интернете, а эту переписку контролировала ФСБ, и ему подсунули информацию, которая была засекречена. Вопрос: он вообще эту информацию хотел получить? Он этого добивался?

Кейс украинца Валентина Выговского был ровно таким. Он общался с некой девушкой по интернету, потом оказалось, что она была такой «радисткой Кэт» под прикрытием. И она послала ему информацию, которая впоследствии по результатам экспертизы была признана гостайной. У него всю дорогу следствие шло по статье 183-й, коммерческий шпионаж, то есть получение сведений конфиденциальных, но формально не засекреченных. А потом на финише резким движением переквалифицировали на 276 [статью] — шпионаж, и вместо дела, по которому могло быть наказание до двух лет, оказалось до 20 — и в итоге дали ему 11. Был ли там реально умысел на получение гостайны или не было — отдельный большой вопрос.

Дело Валентина Выговского

31-летнего украинца Валентина Выговского арестовали в Крыму в сентябре 2014 года. Его этапировали в Москву и поместили в СИЗО «Лефортово». Сначала ему вменяли статью 183 УК РФ (незаконное получение и разглашение коммерческой, налоговой и банковской тайны). Позже дело переквалифицировали — Выговского обвинили в шпионаже. По версии следствия, он якобы вербовал в интернете сотрудников предприятий российского оборонно-промышленного комплекса, чтобы собирать секретную техническую документацию. Дело рассматривали в закрытом режиме. Выговский заключил досудебное соглашение со следствием. В декабре 2015 года российский суд признал его виновным в экономическом и военном шпионаже в авиакосмической отрасли и приговорил к 11 годам колонии строгого режима. В 2016 году Министерство юстиции Украины обратилось к России с просьбой передать осужденного Выговского украинской стороне. Но Выговского так и не передали — он по-прежнему отбывает срок в российской колонии.

Статья за шпионаж есть в уголовном кодексе любой страны — это везде незаконно. Но манипулировать этой статьей, конечно, возможно. Выговский тот же самый — это уникальный случай. По версии следствия, он получал гостайну не по заданию какой-то конкретной разведки, а в надежде потом, может быть, ее кому-то перепродать. Такой, получается, шпион-стартапер. И с этими целями якобы инвестировал свои несколько тысяч евро в этот проект. Я его спрашивал, откуда вообще взялись несколько тысяч евро, он мне сказал «У меня отродясь таких денег не было».

В любом шпионском деле всегда будет вопрос, насколько доказан факт конкретных действий. Если вы утверждаете, что человек занимался шпионажем, вы должны как-то доказать, что он вообще знал обо всех составляющих. Если человек говорит: «Меня просили отправить такой-то конверт, а что в нем было, я не знаю», — это ставит под вопрос всю конструкцию. По-хорошему, суд должен вникать и проверять это, а сомнения трактовать в пользу подсудимого.

— Делом Выговского вы на каком этапе занимались?

Им я занимался уже после приговора, начиная с апелляции, причем когда апелляцию уже подали. Там у меня не было возможности сильно повлиять на ситуацию, он себя признал виновным еще задолго до моего появления в этой истории. Можно было ставить вопрос только о юридической квалификации, потому что признание еще не предрешает приговор. Мы пытались уже после приговора добиться того, чтобы он отбывал наказание на родине, но его заявление, вопреки тому, как это должно рассматриваться по УПК, просто сунули под сукно со словами, что Российская Федерация считает это нецелесообразным.

Валентин Выговский. Фото: glavred.info

— Были какие-то сложности, если сравнивать это дело с остальными делами по шпионажу?

Сложность заключается в том, что тебе не дают никаких копий — ну, кроме самых базовых типа постановлений о возбуждении дела, и не дают снимать копии. Гостайна. Вот вам тетрадка, вы в нее записывайте что хотите, но домой вы ее с собой не возьмете, она будет храниться у нас при делах. Все, что ты запомнил наизусть — то твое, что не запомнил — остается там. Я эту тетрадку как правило не заполняю, потому что — зачем.

— Какие еще специфические ограничения накладывают дела о шпионаже?

Я бы сказал, что отличаются дела настоящих шпионов от ненастоящих. В том плане, что за настоящим шпионом всегда стоит его спецслужба, которая, возможно, будет его вытягивать, менять, и так далее. За человеком, чье дело выдумано, никакой спецслужбы не стоит, он предоставлен сам себе.

— Что может считаться оправдательным приговором в делах о шпионаже?

За шпионаж и госизмену у нас предусмотрено до 20 лет. Столько, как правило, не дают. В легких случаях дают от 3 до 6–7, в более тяжелых от 10 до 13 лет, такой диапазон. Бывали дела, когда людей арестовывали под конкретный обмен на российских агентов — в случае с [Эстоном] Кохвером и [Райво] Суси, например, обоих после вступления приговора в силу очень быстро обменяли. Если ситуация развивалась не так, и сначала осудили, а потом стали думать, что делать, это может затянуться.

— В чем логика ФСБ, когда они возбуждают такие дела?

ФСБ же не только фальсифицирует, она и нормально работает. Вот контрразведке попался какой-то иностранец, допустим, он даже виновен — вот вам дело о шпионаже. Не нужно думать, что за каждым делом обязательно стоит какая-то хитрая просчитанная схема — бывают и нормальные дела.

— Им просто нужен результат работы какой-то?

Дело в том, что следственное управление ФСБ строго говоря не отвечает за работу смежников. Их задача — провести расследование и передать дело в суд. И те люди, которые будут думать, на кого менять человека потом, — это не тот следователь, который допрашивает. Так что я вполне допускаю, что когда нет внятной схемы, они могут работать по принципу «давайте сначала посадим, а потом пусть начальство думает, что с этим делать».

В фильме «ТАСС уполномочен заявить» есть сцена задержания американского шпиона: вот внезапно включают свет, подбегает оператор с камерой, хватают за руки, поднимают рубашку, под рубашкой висит какое-то устройство — в идеале что-нибудь такое. Желательно, чтобы до этого его снимали — что он шел сам, вышел из своей машины, а не как у нас в последних делах с террористами: показывают видеоряд как из блокбастера, где непонятный пустырь, оператор бежит, на пустыре уже поваленный на землю человек, а потом выясняется, что его до этого пять дней держали в какой-то закрытой тюрьме, пытали, а потом вывезли на улицу задерживать.

«Общая атмосфера того, что кругом враги, усиливается»

— Стало ли больше дел о госизмене?

Если сравнивать с тем, что было 10 лет назад, их точно стало больше. Я не уверен, что это установка именно ведомства ФСБ, а не того, что каждый начальник считает, что чем более публичными эти дела будут, тем более успешна его карьера. Но с 2014 установился такой тренд, что количество этих дел растет.

— С чем можно это связать?

Общая атмосфера того, что кругом враги, усиливается, это проецируется на отношение начальства, и на то, как каждый отдельно взятый ФСБшник строит свою карьеру. Какой-нибудь начальник управления не может, сидя в Сочи, подбирать себе сюжет, который отвечал бы конъюнктуре. Он не может из Сочи расследовать дела по поводу Норвегии и вынужден работать с тем, что есть. Такой установки, что сегодня мы ловим только украинских шпионов, а завтра будем ловить только американских, конечно, нет. Наверное, американский шпион считается у них большим призом — даже про Берга сначала написали, что он работает не на кого-нибудь, а на само ЦРУ.

— В сентябрьском обмене заключенными между Россией и Украиной кто был из ваших подзащитных?

По Керченскому делу один из украинских офицеров — Роман Мокряк. У нас же было так, что один адвокат защищает одного моряка, нам запретили совмещать. И один из моряков был моим подзащитным. В том же обмене были еще [Николай] Карпюк и [Станислав] Клых, которых судили в Чечне в 2016 году. Тоже абсолютно фальшивое дело, но их осудили больше, чем на 20 лет, каждого.

Дело украинских моряков

25 ноября 2018 года Россия задержала в Керченском проливе два украинских военных корабля и одно вспомогательное судно. Членов экипажей — 24 человека — обвинили в незаконном пересечении границы и этапировали в московское СИЗО «Лефортово». Украинские моряки провели под следствием почти год. В сентябре 2019 года Россия с Украиной договорились о большом обмене заключенными. В российский список попали все моряки — они были освобождены и 7 сентября вернулись в Киев. Корабли, захваченные в Керченском проливе, Россия вернула Украине через два месяца — в ноябре 2019 года. В конце января 2020 года стало известно, что дело о незаконном пересечении границы приостановлено.

— С делом моряков что-то дальше будет?

Ну, я из него вышел после их освобождения, мой прогноз, что оно умрет тихой смертью. Пока его приостановили «за неявкой обвиняемых». Из него больше ничего не выжмешь. Заочно их судить? Это как-то глупо. Я не думаю, что там будут какие-то сенсационные повороты сюжета.

— Какое ваше последнее публичное дело — Егор Жуков?

Дело Егора Жукова закончилось зимой, приговор условный. На время карантина, пока в России все суды приостановились, я живу в Киеве. Здесь я работаю в команде адвокатов, представляющих бывшего президента Украины Петра Порошенко, тоже вполне публичная история. А в России я защищаю активистку Яну Антонову из Краснодара, и это может быть одним из первых в России приговоров по делу об участии в нежелательной организации. По той же статье в Екатеринбурге в феврале осудили Максима Верникова.

— Но есть еще Анастасия Шевченко?

Вот эти дела взаимосвязаны. Поскольку организация там по версии следователей одна — «Открытая Россия», у нас есть предположение, что из дела Антоновой хотят сделать преюдицию для Шевченко. Поэтому кто из них первым получит приговор — неизвестно, больше шансов, что это будет Антонова.

Интервью: Татьяна Торочешникова