Александр Эйвазов, которого осудили за помехи правосудию, почти сразу вышел на свободу: ему зачли срок, который он отсидел в СИЗО. В первом интервью на свободе он рассказал о жизни в СИЗО, отношениях с сокамерниками, болезни и планах на жизнь.

Меня зовут Эйвазов Александр Хикметович. Сейчас я на свободе, а буквально два дня назад я был заключённым следственного изолятора ФКУ СИЗО № 1 «Кресты», самого строгого СИЗО Петербурга. Этот изолятор стал для меня, по сути, тюрьмой. В моём деле не было прокурора, запрошенного срока, доказательств, или приговора, вступившего в силу — но я уже был лишён свободы.

«Меня поместили в ту клетку, куда я сам передавал документы»

По сути, меня преследовали за моё обращение в государственные и правоохранительные органы, в частности — в квалификационную коллегию судей и лично на имя председателя Верховного Суда Российской Федерации Вячеслава Лебедева. То, что я видел в суде, пока работал секретарём, никак не соотносилось с тем, чему меня учили в вузе — я имею в виду знание законодательства Российской Федерации и документов судейского этикета «О правилах ведения судебного процесса». Я не мог понять сначала: это то, чему меня учили — бред, или наоборот, то, что я вижу — неправильно? Оказалось, второе.

Моё дело стало действительно показательным — чтобы «другим неповадно было», как говорили в 1964 году. Меня поместили в ту клетку, куда я сам передавал документы, в тот зал Октябрьского районного суда, где я работал секретарём. Это происходило на глазах у моих коллег, и несмотря на то, что они были заняты другой работой, их позвали туда в тот день, и я видел по ним, что их заставили прийти.

Никто из них меня не поддерживал, пока я был в СИЗО. Секретари — люди подневольные и достаточно запуганные. Им непросто в этом плане, потому что есть тотальный контроль со стороны судьи. Я в какой-то момент выбился из этой колеи. Уровень моих знаний и навыков, полученных в вузе, был несколько выше, чем требуется от секретаря.

СИЗО как испытание

Следственный изолятор стал своего рода испытанием для меня. Первое время было непросто — на меня оказывали серьёзное давление, и это было проверкой того, насколько я был готов бороться за свои принципы. Я понимал, что надо стоять на своём: вопросы законности и социальной справедливости немного выше, чем личный комфорт. Тем более, если многих закрывают в СИЗО за несоблюдение закона, то меня закрыли скорее за его соблюдение.

С конца августа по конец ноября я был в старых «Крестах» — они не зря называются пыточными. В камере 7,5 метров сидело 4 человека, я с бронхиальной астмой, и никакой особо медицинской помощи мне не оказывали. Другим людям тоже: у моего сокамерника были сахарный диабет и ишемическая болезнь, и никому он не был нужен, кроме нас.

Потом меня отправили на психолого-психиатрическую экспертизу и хотели продавить — мол, тут лучше условия, оставайтесь. Это было очень неприятно. Это всё-таки психиатрическая больница: ты находишься рядом с людьми в белых халатах, тебя лишают твоих вещей и одевают в казённую пижаму. Настолько униженным я себя не ощущал даже тогда, когда меня отправили в «Кресты».

В новых «Крестах», безусловно, было легче. Сотрудники администрации часто проявляли человечность. Они знали подноготную моей истории, и поэтому относились ко мне как к человеку, который попал в ситуацию, в которую лучше никому не попадать.

Сокамерники бывали разные. Поначалу я был в камере безопасного содержания для бывших сотрудников правоохранительных и судебных органов. Когда я начал писать жалобы в апелляционные инстанции, на следователей и в прокуратуру, меня сразу перевели в общую уголовную камеру. Там к бывшим сотрудникам не очень хорошо относились: люди вообще испытывают в основном негатив по отношению и к правоохранительной системе, и к судебной. Однако про моё дело все знали. Все понимали, что заступился я не из каких-то своих личных причин, а потому, что закон нарушался в отношении таких же людей, как они. То, что творилось в Октябрьском районном суде, касалось многих, многие это испытывали, но не имели возможности об этом заявить. В общей уголовной камере ко мне отнеслись с уважением — так же, как и в камере с бывшими сотрудниками.

«Обычно таких, как я, уничтожают в СИЗО»

Меня поддерживали многие. Гражданское общество оказалось очень, как говорится, неравнодушным — если бы этого не было, меня бы вообще задавили. Было такое, что в следственном изоляторе отвечали, будто меня там нет, хотя я там был. После задержания, если верить протоколу, я был отправлен в изолятор временного содержания, но на самом деле я там не был ни одного дня: меня закрыли в камере административно задержанных в первом отделении полиции, это в одном здании с Октябрьским районным судом. Меня удерживали почти трое суток — ни пить не давали, ни есть, даже в туалет не давали сходить. Не давали спать и требовали, чтобы признался во всём, что скажет следователь. Люди следили за моим делом и очень помогали и мне, и моим адвокатам. Я человек небогатый — обычно таких, как я, уничтожают в СИЗО. Ко мне относились как к человеку, которого задержали в федеральном розыске, а это для них — как красная тряпка: то есть, они могут делать что хотят.

В обществе и в правоохранительных органах почему-то сложилось мнение, что если человек скрывается, значит, ему есть что скрывать. У нас не предполагается, что человек, будучи в федеральном розыске, может защищать свои права и свободы. Однако, нахождение в розыске не является отягчающим обстоятельством или поводом применить какое-то иное наказание. Одно дело, когда человек сбежал из-под стражи, а другое — когда его просто не могут найти. Это не мои проблемы. Искать — это ваша обязанность, а моя обязанность — защищаться. В каком-то смысле, это принцип состязательности и равноправия сторон.

Александр Эйвазов и адвокат Иван Павлов. Фото: Давид Френкель

Тактическая победа

Вынесенный мне приговор — это тактическая победа, а стратегическая будет дальше. С моей стороны было бы правильно сказать огромное спасибо, в первую очередь, адвокатам Команды 29 — Ивану Павлову и Евгению Смирнову, без которых моего освобождения бы не было. У нас было абсолютное единство линий защиты, потому что я понимал их, а они меня. Понимание — это главное.

Также хочу сказать большое спасибо правозащитному центру «Мемориал», организации Amnesty International и Правозащитному совету города Санкт-Петербурга, которые не побоялись добиваться моего освобождения, хотя в наше время опасно защищать людей, попавших в СИЗО. Я наблюдал, как от людей отказывались даже родственники.

Огромное спасибо Ольге Романовой и её центру «Русь Сидящая» — они тоже очень сильно переживали и очень сильно поддерживали, это большое мужество — так заступаться. Отдельное спасибо — Сергею Давидису, Кириллу Кривошееву и Наталье Евдокимовой, которые очень много вложили сил в то, чтобы общество вообще знало обо мне и о том давлении, которое на меня оказывали.

Ещё я хочу сказать спасибо политикам, которые привлекли внимание общественности ко мне и к тем проблемам, с которыми я столкнулся. Ксения Анатольевна Собчак во время предвыборной кампании записала ролик в мою поддержку. Алексей Анатольевич Навальный меня тоже поддерживал и рассказывал о проблемах судебной системы. Ситуация была жуткая, честно говоря — когда тебя бросают [в СИЗО] фактически только за то, что ты отказался нарушать закон.

Жизнь после освобождения

Я хочу вернуться к привычному образу жизни. Одиннадцать месяцев я был в СИЗО, больше полутора лет не был в Питере. Я покинул свою квартиру 11 января 2017 года, когда ко мне явилась зампредседателя суда. Сейчас я вернулся домой, пытаюсь адаптироваться, и как ни странно, у меня получается. Всё это время я не ощущал себя заключённым. Я считал себя пленённым, а это разные вещи. Я рассматривал содержание в СИЗО и вообще всё это дело исключительно как расправу.

В изоляторе я видел людей, которым действительно нужна юридическая помощь. Я помогал писать апелляционные жалобы, и нескольким людям удалось скинуть срок или поменять вид наказания. Одному я помог с ходатайством на условно-досрочное освобождение. Бывшие сокамерники меня до сих пор поддерживают, многие мне говорили, что из меня получился бы классный адвокат и просили не пропадать, так что, скорее всего, всё идёт к адвокатуре.

Секретарём мне стать не дадут. Думающий секретарь для них оказался опасным. Ещё более опасно то, что человек может оценивать риски незаконных действий, которые его просят совершить, а он не совершает. И ещё страшнее, когда человек всё записывает. Протоколист должен не только вести протокол на компьютере, но и всегда записывать, а этого в судах общей юрисдикции и в уголовных судах не хотят — боятся.

Я действительно полагаю, что больше полутора лет своей жизни потратил на борьбу, результаты которой люди могут оценивать по-разному. Я не ставлю точку. Приговор, который мне вынесли 18 июля, это тактическая победа защиты, а стратегическая победа будет в следующих инстанциях. Я благодарен судье за то, что он не захотел марать руки. Я не хочу испытывать ненависть к кому-то из судейского корпуса, несмотря на полтора года этой борьбы. Есть большие проблемы в самой судебной системе, которые заключаются в том, что её подмяли. Нет никакой независимости суда. Когда судье присваивают квалификационный класс, коллегия, которая это делает, пишет, что он был добросовестным и честным работником. То есть, его честность и добросовестность оценивает кто-то свыше. Получается, у нас могут быть недобросовестные и нечестные судьи? Если мы смотрим в нормативные акты, то видим, что статус судьи изначально подразумевает честность и добросовестность.

Я понимаю, что судейское сообщество пыталось не создавать прецедент, потому что это очень серьёзно — когда секретарь судебного заседания не согласен с нарушениями, которые творит судья, и отказывается быть соучастником. Единственное, что мне остаётся сказать своим коллегам по цеху, хотя я и недолго поработал секретарём, что это — на самом деле призвание. Как бы это ни звучало смешно, но на секретаре всё держится. Судья, безусловно, очень важен. Я видел разных судей, и когда судья заряженный, то и секретарь тоже заряженный. А если у нас будут честные секретари, то будут и честные судьи. Я надеюсь, эта история покажет, что можно быть честным даже тогда, когда от тебя требуют, чтобы ты был нарушителем.

Интервью: Катя Аренина