Истории

Эрнст Черный: «Чекистам нужно отчитываться по делам госважности, а ученые – легкая добыча»

Источник: rusrep.livejournal.com

В середине июня стало известно, что очередному российскому ученому с мировым именем, 78-летнему Валерию Митько, предъявлено обвинение в госизмене. За последние годы в этом преступлении обвинили целый ряд выдающихся ученых: Игоря Сутягина, Владимира Лапыгина, Евгения Афанасьева, Святослава Бобышева, Виктора Кудрявцева. Эрнст Черный, который много лет был ответственным секретарем Общественного комитета защиты ученых, о том, как фабрикуются уголовные дела о госизмене против ученых, что у них общего и почему в науку идет все меньше молодежи.

Поделиться в соцсетях:

 

 

Эрнст Черный почти всю жизнь занимался наукой. Он заведовал лабораторией по изучению
 Мирового океана в институте на Дальнем Востоке, а затем работал в Москве. 
В конце 90-х годов, когда начались «шпионские» дела против ученых, он занялся 
правозащитой — и в том числе, стал ответственным секретарем 
Общественного комитета защиты ученых.

 

Что вы думаете о делах Валерия Митько и Виктора Кудрявцева?

К сожалению, Комитет защиты ученых распался несколько лет назад в связи с тем, что люди, на чьих плечах держалась эта организация, ушли из жизни. В одиночку я мало чем могу помочь, поэтому о делах Виктора Кудрявцева и Валерия Митько знаю лишь из новостей. Но мне необязательно погружаться в детали, чтобы предполагать, как и зачем появились обвинения против них. За время работы Комитета через нас прошло более 20-ти подобных дел, во всех обвинение строилось безо всяких доказательств.

Как правило, все делается по одному сценарию. Например, в деле Сутягина чего только не нагромоздили: там и подводные лодки и аэропланы, в общем, чего там только не было. А начинаешь разбираться и выясняется, что вся якобы секретная информация есть в открытых источниках. Просто чекистам нужно сдавать отчеты по делам госважности, а ученые — легкая добыча. При этом, они [чекисты] все время попадают в неловкую ситуацию, потому что доказательств, как таковых, нет. Спасает только гриф «Совершенно секретно», который можно поставить на материалах таких дел.

— Когда и как появился Комитет защиты ученых?

Общественный комитет защиты ученых был создан ближе к 2000-м, когда абсолютно внаглую начали фабриковаться дела. Это началось во Владивостоке — в первую очередь пострадал институт океанологии. Его сотрудники бывали за границей, а ГБшники, видимо, решили, что это удачная ситуация, и начали наезжать на них без стеснения — даже на директора института, академика РАН Виктора Акуличева. Ученые, как казалось Лубянке, были очень легкодоступны.

Комитет как общественная организация мог помочь чисто информационно: мы опубликовали, наверное, больше сотни материалов. В какой-то степени это играло роль, и они [чекисты] многих просто оставляли: дела переходили из категории шпионажа и госизмены в другие или закрывались вообще.

ФСБ как-то отслеживала научную деятельность в институтах?

Были кураторы — это обычное дело. Если вы подсолнечник выращиваете, к вам, наверное, не придут, а в остальных институтах были первые отделы, которые занимались защитой гостайны. Все публикации имели акты экспертизы о том, что в материалах не содержится элементов государственной тайны. Как это выглядело: я приходил в комнату, где сидел бывший сотрудник ГБ, у него был перечень сведений, составляющих государственную тайну, он читал [работу], хотя я думаю, что ничего не понимал в этом, и подписывал акты экспертизы, что гостайны нет. То есть любая работа проходила через это.

Как вы узнавали о делах по госизмене?

К нам обращались либо родственники, либо адвокаты — иначе эти дела, которые не афишировались, было и не найти. Адвокаты в них нужны довольно специфические, потому что обычного быстро запугивают и все заканчивается не очень хорошо. Понимаете, с чекистами невозможно. Можно прийти, сесть и разговаривать с бандитом. Но разговаривать с чекистами — это просто невозможно.

Кого первым из ученых обвинили в госизмене?

Похоже, что первым было дело [Анатолия] Бабкина. Он очень талантливый ученый. Он занимался инженерными разработками по торпеде «Шквал». Это ракета-торпеда, сконструированная таким образом, что между водой и ее корпусом создается газовый слой, резко уменьшающий трение. Это дает скорость. Обычная торпеда двигается, скажем, со скоростью до 50 узлов, а эта могла двигаться со скоростью 100 узлов.

И у Бауманки был контракт на совместные разработки с институтом из Филадельфии и [его представителем Эдмондом] Поупом. Институт Поупа брал на себя поставку каких-то приборов, причем не Бабкин был автором этого партнерства, а его с российской стороны просто назначили. Поуп приехал в Москву. И тут вся история началась: чекисты поняли, что они все проворонили и из этого дела можно сшить великолепный костюмчик. Поупа задержали, а Бабкину сначала хотели шпионаж дать, потом пришили госизмену.

Его обвиняли в том, что в материалах, которые он передавал американцам, содержалась государственная тайна. Так считала Лубянка — а значит, никто не мог это опровергнуть.

В конечном итоге Поупа отпустили — его помиловали и он уехал. А с Бабкиным все продолжалось. Он сидел некоторое время, но не очень долго, возраст был принят во внимание. Дело передали в суд, Бабкина пытались посадить, но вроде как не удалось. В основном, повлияла общественность: публикации, круглые столы, на которых выступали довольно известные ученые. Перевели его в условный и отпустили.

 

"Наука под присмотром ФСБ" - раздел спецпроекта К29 "Полная история госизмены, шпионажа
и государственной тайны в современной России"

Кого еще вы можете вспомнить?

Было дело братьев Мининых — это глупость полная. Отец этих братьев Мининых создал институт технической физики, который занимался в том числе и вооружениями, а они оба — доктора наук. И на юбилейную дату отца они решили издать книжечку о работах, которые велись в институте. Ничего там особенного не было, ее издали тиражом в 50 экземпляров. И тут же появились чекисты: «Вы разгласили государственную тайну». Минины обратились ко мне, когда дело зависло: они не знали, что им делать, там была липа абсолютная, но нужно было это доказать.

Когда рухнули все обвинения, следствие привязалось к одному боеприпасу, который был создан в этом институте, и сказало, что это секретно. Возбудили уголовное дело. Я посмотрел на это, пошел в Ленинку и начал копаться в материалах. И как ни смешно, буквально в первый день нашел материалы об этом боеприпасе — в каталогах, в открытом доступе. Этот боеприпас был представлен на выставках — и не на одной, а на нескольких. Я сделал ксерокопию с этих материалов, переслал им — и дело на этом закончилось, даже суда не было.

Намного хуже было у Игоря Сутягина. Он работал в институте США и Канады. В советское время этот институт был создан специально для работы с открытыми материалами. Все считают, что это страшно секретная организация — а это Академия наук, и он работал только с открытыми источниками. И Сутягин не имел никогда доступа к закрытым материалам.

Я когда начал листать его книжку [«Стратегическое ядерное вооружение России», 1998], сразу подумал, к чему можно привязаться, там было полно: и подводные лодки, и ракеты, и самолеты. А Сутягин — талантливый парень. Он к каждому разделу приводил перечень использованных материалов и писал: ракета такая-то, имеет дальность такую-то, тут же ссылочка на нее. Это все опубликовано в Британии, во Франции, в Германии, еще где-то. И все это послужило основанием для того, чтобы его привлечь.

— Есть ли какая-то общая тенденция во всех этих делах?

Все эти дела грубо сфабрикованы. Это все делалось сермяжно: например, вы не можете найти экспертов, и они [на суде] говорят, что будет Вася. Приезжает Вася — спортсмен, и, оказывается, крупный специалист по компьютерной плазме. Бессмысленно даже обсуждать, может ли он что-то знать — да ничего он не знает и ничего не понимает в этом. Все, что они делают, на мой взгляд, непрофессионально.

Главная особенность этих дел в том, что там может вообще не быть ничего, ноль — но если они сказали: «Ты будешь сидеть» — значит, человек будет сидеть. Кто договаривается и каким образом с судами — трудно сказать, но все дела, за исключением нескольких, которые просто развалились, они выигрывали.

Я цитировал Патрушева в какой-то статье, и он рассказывает: «Когда мы заканчивали учебное заведение, наши преподаватели говорили: „Если вам один раз в жизни удастся встретить шпиона, считайте, что вы учились не зря“». И он же ежегодно отчитывается — 150, потом 200, потом 250, потом 300 [шпионов]! И я слышал, Путин говорит: «Прекрасно работают». Как?! О чем это говорит? Эти, казалось бы, профессиональные чекисты то ли глупы совершенно, то ли не понимают: если вы поймали несколько сотен шпионов, то вы не профессионалы. Как вы вообще их запустили сюда, почему они работали столько времени и только потом вы их разоблачили якобы? Шпион — это товар штучный.

— Что сейчас с комитетом?

Сейчас я уже остался практически в одиночестве. Все ушло как-то на дно и никаких движений нет. Некому этим заниматься. Я в единственном числе.

Дальневосточники исчезли, в Новосибирске остался один Данилов. Те, кого мы вытаскивали и вытащили в итоге — они все [ушли] в сторону и никакого участия не принимают, уклонились и все.

— Вы имеете в виду, от того, чтобы других вытаскивать?

Да, вытаскивать, конечно. На самом деле моя заслуга не шибко велика. Я писал письма — в разные совершенно инстанции — но подписи были такие: нобелевский лауреат Виталий Гинзбург, академик Юрий Рыжов, Сергей Капица — и еще целый ряд людей. Была жива еще Людмила Михайловна [Алексеева]. И такой набор подписантов давал — очень тяжело, со скрипом — но давал результат. А они один за другим ушли, никого не осталось. Я один топчусь на месте и ничего сделать не могу.

Сейчас такой состав невозможно собрать?

Да вот как-то нет. Я на протяжении многих лет этим занимаюсь, и я понял, что здесь нужны звезды. Тогда могут присоединиться остальные, создавая некую массу, — и может быть результат.

Я же не знаю всех академиков. Сейчас если я приду к ректору Московского университета, принесу эту бумагу, он скажет: «Да вы что, я ректор университета, как я могу, мне президент позвонит на следующий день и скажет: ты что, дурак, делаешь?». Понимаете, никто не хочет осознать, что у нас в стране нет гражданского общества. Выйти на площадь погорланить — это запросто. А когда нужно на протяжении длительного времени [защищать]… Вот Данилов отсидел 10 лет — все 10 лет надо было это крутить. С Сутягиным то же самое.

— Как вы думаете, ученых стали больше прессовать в последние годы?

Я считаю, что ни на каких ученых никто не обращает внимания. Когда-то мы были с [Алексеем] Яблоковым на Лубянке — нас принимали какие-то люди, я не помню, кто, давно это было — и то, что они говорили, в переводе на русский звучало примерно так: «Мы работаем день и ночь, как мы построим себе карьеру, если нет результатов?». То есть ради того, что они называют карьерой, они готовы делать многое. И это были начальники управлений, там не низкий уровень.

А эти уголовные дела влияют на то, как люди идут в науку?

Я глубоко убежден, что да. Хотя они [чекисты] себя не рекламируют. Я вам скажу, что именно поэтому пошли массовые отказы от работы по закрытой тематике: сегодня человек начнет работать по закрытой тематике, завтра он поедет за границу, послезавтра его посадят. Это очень опасно, потому что на самом деле на этих людях, которые занимаются закрытой тематикой, выезжает и оборонка в том числе. Если ты идешь в закрытую тему, упадет, может, на тебя, а может, на соседа — непонятно.

Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы получать полезные советы и новости каждую субботу:


Подпишитесь на регулярный донат
100 000 ₽ — наши минимальные ежемесячные расходы. На эти деньги мы оплачиваем работу юристов, редакторов и программистов. И это далеко не все статьи расходов.
Мы разумно подходим к постановке целей и отчитываемся за каждый потраченный рубль. Подпишитесь на регулярный донат. Помогите нам выполнить программу минимум.

Читайте также

  • Истории
    Недопустимые доказательства: от процесса над Кариной Цуркан до дела «Сети»

    Что объединяет дело «Сети» (организация признана террористической и запрещена в РФ) и процессы над Кариной Цуркан и Валерием Израйлитом? Использование стороной обвинения недопустимых доказательств – то есть сведений, полученных под пытками, в нарушение закона или из «секретных» источников. Команда 29 рассказывает, в чем проблема таких улик и как следователи могут построить уголовное дело в обход всех правовых норм.

  • Истории
    Цифровой ГУЛАГ: как власти усилили контроль над россиянами во время COVID-19

    С начала пандемии коронавируса в России начали действовать сразу несколько нововведений, которые касаются сбора личных данных и распространения информации. Например, в некоторых кабинетах врачей установили камеры видеонаблюдения, а за «фейк-ньюз» о COVID-19 теоретически можно попасть в тюрьму. Последствия в основном коснулись обычных россиян, хотя можно вспомнить, что из-за системы обязательных QR-кодов всплыла информация о бизнесе сестры премьер-министра Михаила Мишустина. Исключение только подтверждает правило: в цифровом ГУЛАГе страдают преимущественно рядовые граждане. Команда 29 разбиралась, как из-за коронавируса в России изменилось отношение к защите и распространению данных.

  • Истории
    На руинах правосудия: как КС перестал быть защитником Конституции перед левиафаном

    Летом в России прошло голосование по поправкам в Конституцию. Его следствием стало не только обнуление президентских сроков, но и изменение закона «О Конституционном суде Российской Федерации». Политический контекст, в котором принимался законопроект, и бэкграунд этого судебного органа определили негативное отношение общества к происходящему. Наибольшее возмущение вызвал запрет на публикацию особого мнения судей. Однако это не единственное изменение. Команда 29 разбиралась, как Конституционный суд постепенно шел к тому, в каком положении оказался сейчас, и чем это грозит российскому обществу.

  • Истории
    Забег на длинную дистанцию. Журналиста Ивана Сафронова обвинили в государственной измене

    За всю историю современной России в государственной измене обвиняли всего двух журналистов. В 2001 году по этой статье был осужден Григорий Пасько, военный корреспондент из Владивостока, а спустя почти двадцать лет дело по 275-ой статье УК РФ возбудили против журналиста «Коммерсанта» и «Ведомостей» Ивана Сафронова. Защитниками обоих журналистов выступили адвокаты Команды 29. Рассказываем историю Ивана Сафронова — корреспондента, за которого после ареста поручились более 150 журналистов, убежденных в его невиновности.