В октябре 2018 года тысячи жителей Ингушетии вышли на улицы, возмущенные соглашением о переделе границ с Чечней. 37-летняя журналистка Изабелла Евлоева восприняла передачу ингушских земель как личную трагедию и подключилась к освещению протестов. Весной 2019 года начались массовые аресты активистов. Изабелла, которая в это время была на стажировке в Праге, решила пока не возвращаться в Россию. Мы поговорили с ней о том, как она оказалась в авангарде протеста, о травле, которой подверглась за свою активность, и о возможном развитии событий в республике.

Поделиться в соцсетях:

Граница между Чечней и Ингушетией не была установлена с момента распада Чечено-Ингушской АССР в 1991 году. 26 сентября 2018 года главы двух республик Рамзан Кадыров Кадыров и Юнус-Бек Евкуров подписали соглашение об определении административной границы между субъектами. Согласно документу, Чечне возвращалась часть Надтеречного района, а Ингушетии — равносильная территория на границе с Малгобекским районом. Выравнивание линии границы проходило по территории Сунженского района. Как заявил Евкуров, «ровно квадрат на квадрат, метр на метр мы уступили друг другу с учетом того, чтобы выровнять границу и один клин выправить». Однако исследование картографов показало, что Ингушетия передала Чечне территории, которые были по площади в 26 раз больше полученных. В Ингушетии начались протесты: жители сочли соглашение несправедливым, так как, по их мнению, оно отбирало у республики исконно ингушские земли, на которых помимо родовых башен находятся несколько десятков заброшенных нефтяных скважин. С лидерами протеста встречались представители федеральной власти, но к компромиссу не пришли. 30 октября Конституционный суд (КС) республики признал закон о ратификации соглашения нелегитимным, а сам договор — необязательным для исполнения ингушскими чиновниками. После этого Юнус-Бек Евкуров обратился в федеральный КС, который узаконил установление границы. Протесты в республике продолжились, и весной привели к массовым уголовным делам в отношении активистов.

— Давай с самого начала. Как ты, женщина, мать четверых детей, вообще оказалась на передовой протестов?

Я родилась и выросла в Ингушетии, в Сунже — на той самой территории, которая и стала камнем преткновения. В 17 лет я вышла замуж. Несколько лет мы провели в Москве, а потом вернулись на родину и стали жить в Назрани. Я всегда интересовалась политикой, иногда писала на социально-политические темы в блог. Конечно, я хотела быть профессиональным журналистом, но о том, что это действительно произойдет, даже не мечтала: рожала детей, занималась их воспитанием, и до 32 лет ни одного дня не работала. Но когда младшему сыну было шесть лет, я посчитала, что свой долг матери я выполнила и теперь могу заняться общественной жизнью. Вместе с подругой мы сделали сайт «Леди гор», а затем и печатный журнал — для женщин, которые живут на Кавказе. На презентации этого журнала меня заметили сотрудники местного телевидения и пригласили работать редактором общественно-политической редакции. Я приняла предложение, но быстро перешла в отдел продвижения: работа на госканале подразумевала освещение событий только с одной стороны, кривить же душой мне не хотелось. А потом у нас появился еще один ребенок.

— И ты снова ушла в декрет?

Да, когда начались протесты, я была в декрете с младшей дочкой. Летом 2018 года ей было полтора года, когда поползли слухи о том, что нашу территорию собираются отдавать. Это не первая история, когда в Чечне претендовали на наши земли: в 2013 году была подобная претензия со стороны [главы Чечни Рамзана] Кадырова, тогда это тоже было остро воспринято обществом, но быстро затихло. Помня, что пять лет назад были аналогичные слухи, очень многие этому не верили. Но я как раз опасалась, что в этот раз дойдет до дела. А потом увидела в соцсетях фотографии нашего исторического общества: во время экспедиции в Сунженский район они случайно стали свидетелями того, как со стороны Чечни дорожная техника в сопровождении военных людей прокладывала дорогу на территорию Ингушетии. Меня это очень сильно обеспокоило, я отправила эти фотографии в телеграм-бот обратной связи «МБХ медиа». 9 сентября, в день своей инаугурации [переутвержденный на пост главы Ингушетии Юнус-Бек] Евкуров, отвечая на вопрос одного из депутатов, заявил: ничего не происходит, все тихо, это блогеры раздувают скандал. Меня это немножко подуспокоило, не будет же человек вот так прям врать. Но вскоре об отставке заявил глава Сунженского района, — якобы из-за того, что он не хочет участвовать в передаче земли. В тот же день в Сунже начался стихийный митинг.

— Ты на него поехала?

Да, я понимала, что его обязательно нужно осветить. А то мужики [между собой] посудачат, а что там произошло на самом деле — не будет никакой информации. Я позвонила своему мужу, объяснила, что тоже должна быть там: он сам был уже почти на месте и отправил за мной знакомого. Через полчаса я оказалась в Сунже и сняла оттуда первый прямой эфир.

«Не женщина, а журналист». Во время работы на митинге

На следующий день после этого митинга, 26 сентября 2018 года, было подписано соглашение между Евкуровым и Кадыровым, а я как раз уезжала в составе ингушской делегации в Грузию. Это был настоящий стресс: я не могла понять, что происходит, потому что уже пересекла границу и российская связь отключилась. Я просила водителя остановиться у каждой остановки, где было кафе, подключалась к вайфаю, смотрела новости, просила знакомых скинуть мне какие-то ролики и тут же отправляла знакомым журналистам — на «Дождь», на «МБХ медиа»…

Потом я вернулась. На 4 октября была запланирована ратификация соглашения в Народном собрании и митинг. Мы пошли на него вместе с мужем и двумя нашими мальчиками-подростками. Я очень боялась, что все проглотят это и никто не придет. Но к моему удивлению, я увидела очень большое количество людей, которые шли пешком, с флагами, было много женщин, которые обычно на подобных мероприятиях остаются в стороне. Именно в этот день в Магасе впервые отключили интернет, чтобы помешать распространению информации. К собравшимся в конце концов вышли депутаты Народного собрания и рассказали, что они проголосовали против ратификации соглашения о передаче земель, но произошла подтасовка голосов. В какой-то момент я услышала стрельбу, мне показалось, что стреляют военные или полицейские, чтоб распугать людей. И тогда я прокричала «Твари, мы не уйдем!» — эта реплика вошла едва ли не в каждый новостной сюжет. Мне потом было жутко стыдно за свой крик, но это случилось на эмоциях.

Первый день митинга

— Что происходило дальше?

В тот день был объявлен бессрочный митинг. Мы с мужем отправили детей домой, а сами остались, первые несколько суток ночевали в машине на площади. Митинг продолжался тринадцать дней. Пресс-служба Евкурова все это время вообще не выходила на связь, не давала комментарии. Думаю, что если бы они были правы, они бы их давали.

Борьба продолжалась и потом, мы рассылали письма в различные организации, собирали подписи за отставку Евкурова, запустили свое медиа под названием «Фортанга» — так называется речка на территории Ингушетии, за ней лежат земли, на которые, в числе других, и претендовало руководство Чечни, по этой причине название было на слуху. Я постоянно писала на «Фортангу», публиковала там какие-то ролики. Когда были силы, делала для видео русские субтитры, потому что весь протест был на ингушском языке, и люди из других регионов часто не понимали, о чем мы говорим.

— Когда тебя начали преследовать за твой активизм?

Почти сразу. Был создан отдел троллей, которые травили активистов. Мне больше всего от них досталось, потому что я была публичным лицом этого протеста. Скупались страницы в Instagram с огромным количеством подписчиков, создавались Telegram-каналы, где меня поливали грязью и выставляли какие-то факты из личной жизни, взламывали мои аккаунты в соцсетях, а чтобы получить к ним доступ, делали дубликаты моих сим-карт. Однажды мне пришла смска о выпуске дубликата моей сим-карты около восьми вечера — я думаю, так сделали специально, потому что офис оператора работает до восьми. И я ничего не могла сделать. Звонила в колл-центр, блокировала симку, а человек снова звонил, ее снова разблокировали, и так за этот вечер было несколько раз. Уже потом я узнала, что в Ингушетию приезжала Ярослава Манжес — подруга дочери [пресс-секретаря Владимира Путина Дмитрия] Пескова и владелица пиар-агентства. Она якобы консультировала троллей, как вести против нас войну в интернете, чтобы люди за нами не пошли.

— Как твои близкие воспринимали твою политическую активность?

Вообще кавказские мужчины не одобряют участие женщин в общественной жизни. Мой муж очень за меня переживал, но понимал, что осветить протесты было архиважно. Очень многие родственники и знакомые давили на него, чтобы он заставил меня сидеть дома. Но он не делал этого. Поддерживал, помогал мне, всегда был рядом, стоял со мной в толпе, не мешая при этом моей работе. Для кавказской семьи это, конечно, нонсенс. Я очень ему благодарна.

Изабелла и ее муж Абдул-Хамид

Моя мама тоже меня поддерживала, говорила: кто, если не мы? А отец был против моего активного участия. Когда я вела прямые эфиры с телефона, мне постоянно приходили пуш-уведомления от папы: опомнись, что ты делаешь, твоих детей убьют, тебя закопают. С неодобрением окружающих тоже постоянно сталкивалась, на одном из митингов старик махал на меня палкой и кричал: «Это вот вы, женщины, тут все затеяли». И тогда я крикнула в ответ, что я вообще-то не как женщина, а как журналист сюда пришла. Так потом назывался мой Telegram-канал о протестах — «Не женщина, а журналист».

Задержания активистов

— У тебя возникали мысли перестать участвовать в протестах?

Мне предлагали это сделать. Однажды мне позвонил человек из ингушского правительства, которого я хорошо знаю и с которым нахожусь в хороших отношениях. Он сказал, что со мной хотели бы поговорить люди из окружения главы. По его словам, они хотели предложить работать на них, и интересовались, чего я хочу: деньги, дорогой автомобиль, хорошую должность. Я ответила, что мне не о чем с ними говорить, тем более встречаться. Больше эту тему никто не поднимал.

Конечно, были трудные моменты. Сейчас я думаю: как я вообще со всем этим справлялась? А ведь у меня еще семья, дети, дом. И все это на фоне того, что я «провокатор» и «агент Госдепа». Я делаю шаг — они удар, я шаг — они удар. Это очень сильно било психологически. В какой-то момент, уже в конце зимы, моя знакомая журналистка из Дагестана поняла по моим публикациям, что я на исходе, и предложила поехать в Прагу по программе релокации для журналистов. Я продолжала удаленно освещать происходящее в республике. Знаменитый мартовский митинг, который завершился силовым разгоном, проходил уже без меня. Я должна была вернуться домой в апреле. Но начались аресты. Мой муж тогда сказал: подожди, сейчас всех выпустят, и приедешь. Конечно, я не могла представить, что людей будут держать больше полугода в СИЗО. Через какое-то время у меня истекала гостевая виза, и мне нужно было либо ехать домой, что означало сесть в тюрьму, либо что-то делать.

— Почему ты была уверена, что сядешь в тюрьму?

К тому моменту все публичные лица протеста находились в СИЗО — больше тридцати человек. Процесс стали называть «ингушским болотным делом». Через знакомых нам с мужем передали, что меня готовятся встречать прямо у трапа. Меня называли рупором протеста — естественно, в их интересах было меня заглушить.

В студии «Current time» («Радио Свобода») в Праге

— Что тебе могли предъявить?

Да все что угодно. Я много освещала протесты, мне можно было бы пришить элементарно «призывы к беспорядкам». Ахмеда Барахоева и Малсага Ужахова — это двое старейшин, которым больше 65 лет — обвиняют в насилии к представителям власти. Ну это же абсурд! Они что, кирпичи кидали или стулья в росгвардейцев? Зарифу Саутиеву тоже просто ни за что взяли и посадили (Зарифа Саутиева — единственная женщина среди арестованных активистов, ей вменяют применение насилия к представителю власти. — К29). Ее так же, как и меня, травили в соцсетях. После ее ареста от инфаркта умер ее брат. Нашему народу очень больно принимать, что посадили именно Зарифу, у нас считается нормальным, когда мужчина переносит трудности, но отношение к женщине трепетное. Почти одновременно с Зарифой, в июле 2019 года, задержали Рашида Майсигова — моего ассистента на «Фортанге». Ему подбросили наркотики, подвергли пыткам. После его ареста стало окончательно понятно, что возвращаться мне нельзя. Я читала, как его допрашивали в ФСБ — большая часть допроса посвящена мне.

— Как ты действовала дальше?

Мне помогли получить национальную визу Литвы и я оказалась в Вильнюсе.

Изабелла Евлоева в Вильнюсе

— В Европе ты чувствуешь себя в безопасности?

Несмотря на то, что я здесь, в покое меня не оставляли. Периодически со мной стали связываться сомнительные люди, которые утверждали, что очень хотят мне помочь. Они просили приехать на границу с Россией, на какой-то хутор, берег какого-то озера, и там провести переговоры. Когда я спрашивала, почему нельзя встретиться в городе, они отвечали: там очень много фсбшников, это небезопасно. Я посоветовалась с активистами, с мужем, они сказали: ни в коем случае [не соглашайся ни на какие встречи], таким образом выкрадывают людей из Европы.

— Когда муж и дети к тебе перебрались?

Муж приехал позже, ему тоже было небезопасно оставаться в России, он сам один из активистов. А вот с детьми было не так просто. С апреля по сентябрь им не выдавали загранпаспорта, хотя они были готовы. Пришлось оформить опекунство на мою маму, и даже после этого документы не выдавали под разными предлогами. Но их срочно нужно было вывозить — мне уже начали поступать угрозы с фотографией одного из моих детей, который играет во дворе. Наконец, уже после ухода Евкурова, при новом главе (26 июня врио главы Ингушетии был назначен Махмуд-Али Калиматов, 8 сентября парламент утвердил его в этой должности. — прим. К29), с помощью адвоката они смогли получить паспорта, и я впервые за семь месяцев увидела своих детей. Они приехали в сопровождении старшей дочери — ей уже 19 лет. Пока я ждала свою семью, я конечно, дошла до ручки в своем одиночестве. Но я считаю себя не в праве жаловаться, потому что активистам, которые находятся за решеткой, приходится гораздо труднее.

Изабелла и ее младшая дочь Кайла

— Что сейчас происходит с границей, какие настроения в Ингушетии?

Сунженский район перешел к Чечне. Причем если раньше там был мостик, по которому на эту территорию можно было проехать из Ингушетии, то, как мне сказали, теперь его полностью снесли и сообщение есть только со стороны Чечни. Что касается общественно-политических настроений, люди очень радовались отставке Евкурова, плясали на улице, ждали каких-то действий от нового главы Калиматова. Ходили даже слухи, что он договорился об освобождении Зарифы. Но ничего не произошло: на следующий же день после его инаугурации Зарифе продлили содержание под стражей. Арест активистов немножко заглушил протест, народ был подавлен. Но теперь я вижу, что народ снова оживает. Флешмоб за освобождение Зарифы мобилизовал людей. С обращением в ее поддержку выступил, например, олимпийский чемпион Хасан Халмурзаев, на днях о ней писал политик Леонид Гозман. Это очень важно, чтобы о нашем протесте говорили. Если о нем забудут, то люди будут сто процентов сидеть.

Вообще надо понимать, что пример Ингушетии — беспрецедентный для России. На наших митингах все полицейские встали на сторону народа. Именно поэтому в республику к мартовскому митингу пригнали огромное количество силовиков из других регионов. И «ингушским болотным делом» занимаются приезжие силовики — следственная группа, насколько я знаю, находится даже не в Ингушетии, а в Ессентуках.

— Твое мнение о протестах сейчас как-то изменилось? Ты не пожалела, что так активно в них участвовала?

Когда началась вся эта история, у меня было ощущение, что началась Великая Отечественная война. Я просто горела этим всем! Я верила, что мы сможем сплотиться и не допустить передачи земель. Сейчас я понимаю, что это было не местное, а федеральное решение, и центр в любом случае продавил бы его. Но я уверена, что даже если сейчас случилось бы что-то подобное, безучастной я бы все равно не осталась. Ничего не делать в такой ситуации — это трудно.

Изабелла Евлоева в Вильнюсе

— Какие у тебя и твоей семьи сейчас планы?

Пока мы думаем, что делать дальше, живем на сбережения. Литва не очень дорогая страна. Я продолжаю работать как журналист, пишу в разные издания — где-то под псевдонимом, где-то под своим именем. С просьбой предоставить нам политическое убежище мы пока не обращались. Если в России ничего не изменится, то, конечно, придется это сделать. Но взять и обрубить все с концами мы просто не можем. В России у нас родители, родственники. Мы понимаем, что жизнь здесь, в Литве, и спокойнее, и комфортнее. Но мы очень скучаем по родине и все еще надеемся вернуться.

Интервью: Наталья Корченкова