Истории 8 минут

История одного историка: как живет Антон Коломицын, сбежавший от ФСБ в Амстердам

Фото: Наталья Кохан

Год назад петербургский поисковик Антон Коломицын, обвиненный в незаконном получении гостайны, бежал из России и попросил политического убежища в Нидерландах. 2021-й он встретил в статусе нелегала, незадолго до праздников получил место в приюте. Антрополог и эмигрантка Наталья Кохан встретилась с Коломицыным в Амстердаме и поговорила о настоящем, прошлом и будущем подзащитного Команды 29.

«Свобода здесь, понимаешь? Здесь я могу быть таким, какой я есть», — с этой фразы предрождественским вечером на одной из убранных гирляндами центральных улиц Амстердама, начался наш первый разговор с Антоном Коломицыным. Уже почти год, с 27 января 2020 года, историк и поисковик Антон скитается по Нидерландам: «Я сам хозяин своей жизни. Захотел убежать — и убежал».

Убежал от ФСБ. В 2018 году в дом к Антону в Петербурге впервые пришли представители спецслужбы и изъяли значительную часть коллекции высокоточных советских карт, которые он использовал для поисковых экспедиций. Позднее, уже в январе 2020 года, в дверь снова постучали и обвинили в «незаконном получении доступа к сведениям, составляющим гостайну». Абсурдность обвинения заключается в том, что изъятые карты можно найти в свободном доступе в Библиотеке Конгресса США и в некоторых европейских странах, в частности в Берлине. Антон не стал дожидаться развития событий и спешно покинул страну. «Это кино. Я вот как из дома вышел в Питере, а дальше все, как фильм, только это все еще с тобой самим происходит. И как будто сел в этот поезд, и так он меня все несет, несет куда-то, непонятно куда. Куда-нибудь да вынесет», — отшучивается Антон. В его рассказах нет горечи или отчуждения, столь характерного для моего местного круга — греческих экспатов, иранских и индийских художников, политических беженцев из Сирии и Палестины. С ними мы постоянно говорим о культурных и мировоззренческих кодах, которые доступны только тем, кто вырос в непростых политических условиях. О том, что «они», европейцы, сидящие в своих кирпичных домиках с идеальными линиями, никогда не услышат и не поймут «нас», о «бессмысленном этикете», не позволяющем заговорить со случайным человеком в пятницу вечером о чем-нибудь серьезном или болезненном… У Антона все получилось по-своему, не как у других. И дело не только в глубинной человеческой способности приспосабливаться и принимать сюжетные повороты личной истории с открытым сердцем и широкой улыбкой, временно прикрытой медицинской маской, но и в уникальной гармонии, сложившейся между человеком и городом.

Фото: Наталья Кохан


Антон Коломицын

Об эмиграции было немало разговоров еще до всей этой истории с картами. Все время собирались у нас с женой, разговаривали, обсуждали с интересными людьми. С людьми, с которыми мы знаем друг друга уже больше двадцати лет и наблюдали за эволюцией политических взглядов и прочего. И, естественно, обсуждали, куда податься. Но, с другой стороны, казалось, что уже как-то поздно, да и оставались все эти рассуждения исключительно в рамках интеллигентских кухонь.

В 2018 году мы с женой впервые поехали в Голландию, и я впервые увидел Амстердам. Он оказался именно таким, как я мечтал, таким символом свободы, каким он представлялся из питерского андерграунда. Потом, в сентябре 2019 года, мы поехали ещё раз, по всей стране, уже даже удалось и покопать, полазить по лесам, познакомиться с людьми. И вот тут уже вплетается история с ФСБ, тянущаяся с 2018 года. Тогда у меня уже просто выбор не стоял. Только Нидерланды, а там уже как получится.

Я собрался за один вечер. Друг помог выбраться в Беларусь, там, по случайности, ночью на заправке меня взяли в автобус Гомель-Рига, а в Риге уже на следующий же день купил билет и улетел в Амстердам. Ну а в Амстердаме заселился в отель и тут же, после двух дней стресса, после этого абсолютно киношного исхода наобум, пошел в кофешоп, гулять и думать, как дальше быть. Я ведь вообще ничего не знал.

Стал «интернет копать», нашел на ютубе канал одного белоруса, называется «Эмиграция в Европу». У него был ролик про Нидерланды, и я решил написать ему вот так просто. Он мне тут же ответил и сказал, что нужно ехать в Тер-Апель, распределительный лагерь на севере страны. Туда едут сдаваться властям все беженцы, которые не сделали этого в Схипхоле. Я побоялся в аэропорту. Кто его знает, что будет, депортация или как, поэтому поехал в Тер-Апель.

Распределительный лагерь Тер-Апель расположен в провинции Гронинген, на северо-востоке королевства, недалеко от границы с Германией. Добраться из Амстердама можно часа за три: на двух электричках, автобусе, а потом еще минут сорок пешком, следуя простым и красноречивым указателям ‘Refugees’ (беженцы). Все, кто приезжает в Нидерланды в поисках убежища, проходят там начальные этапы процедуры, а именно: обыски, сбор документов, краткие интервью о ситуации и причине эмиграции, регистрацию в полиции. В частности, Антону пришлось подписать бумагу о том, что в случае непредоставления официального убежища он обязуется покинуть территорию королевства. Прежде чем распределить новую партию беженцев по разным лагерям, им временно предоставляют комнату — чаще всего с соотечественниками, — переводчика, ежедневный паек. Несмотря на то, что дорога из Тер-Апеля до Амстердама занимает около трех часов, Антон регулярно ездил в город — за идеей, за тем самым «чувством свободы», которое в лагере беженцев, пусть даже и крайне чутко устроенном, все-таки приглушено. Восемь дней спустя — трансфер в другой лагерь, в Утрехт.


Антон Коломицын

И вот с того момента начались мои семь месяцев жизни в лагере. Там было уже все по-другому: мне выдали банковскую карту, на которую переводят пособие, 54 евро в неделю — если не куришь и сам готовишь, в принципе можно выжить. Но лучше все-таки иметь еще карты, еще какие-то средства. Мне друзья помогают, иногда халтурка какая-нибудь подворачивается. Однажды, как волонтер из лагеря, работал в ресторане на кухне целый день, с голландцами. В январе, может, на стройке получится, там неожиданно деньги неплохие, 20 евро в час, это прилично, это местные столько получают.

Еще в лагере тебе делают особое временное удостоверение личности, с которым человек получает идентификационный номер, обязательный для каждого гражданина или резидента. И медстраховку тоже дают. Ну вот, так я и стал жить в лагере. Там как все устроено: никакой пропускной системы нет, можно в любое время свободно входить-выходить. Общие кухни, все сами себе готовят, как в обыкновенном общежитии. Здание бывшего госпиталя, еще военного времени, в 1991 году его переделали в лагерь. Единственное, раз в неделю, по четвергам, надо отмечаться и палец прикладывать. Другого контроля нет. Хоть живи в лагере, хоть не живи — никто у тебя ничего не спросит.

Я жил в двухместной комнате, сначала с одним русским хиппарем, но в марте его переправили в депортационный лагерь в Роттердам, и я остался один. Скучно, конечно, но, слава богу, есть wi-fi, так что я мог держать связь с местными фондами, которые здесь Второй Мировой Войной занимаются. Потом даже походить с металлоискателем получилось, в районе Оверлона, там в 1944 крупное танковое сражение было. Еще про российскую политику стал писать больше, в Фейсбуке и вообще, потому что я же здесь, отсюда можно, как у себя на кухне. В общем, всем тем, из-за чего мне пришлось бежать, здесь заниматься можно, но все-таки по-другому. Страна маленькая, да и жизнь другая. И дико не хватает сталкерства и мрачных всяких приключений, которые возможны только в условиях российского раздрая.

Хотя, конечно, это не Россия. Здесь все про свободу. Здесь у каждого свой мир, и каждый в нем хозяин, хозяин своей жизни. Я и в России так жил, но это очень сложно, потому что ты живешь белой вороной. У тебя узкий круг, а то, что за ним — система, сложно быть самим собой. В России не принято верить людям и открытым быть, у нас тотальное недоверие. А здесь человек при первой встрече может рассказать тебе всю свою жизнь. Это здорово. Все открыты тебе, если ты открыт. Мне здесь говорят: «Ты не русский. Мы знаем, бывали в России, ты не такой, ты улыбаешься». Здесь я просто такой, какой я есть. Я это я.

Фото: Наталья Кохан

В конце августа 2020 истек официальный срок пребывания Антона в лагере беженцев. Нидерландская миграционная служба не может рассмотреть заявление о предоставлении политического убежища по условиям Дублинского соглашения, действующего на всей территории Евросоюза. Согласно этому документу, принимать решение о предоставлении убежища может только та страна, по визе которой человек въехал в зону Шенгена. Как и у многих петербуржцев, на момент побега из России у Антона была действующая финская виза, так что теперь рассмотрением его дела должны заниматься финны. Подобных историй очень много, до недавнего времени в Нидерландах даже работала особая программа поддержки людей, оказавшихся в подобной ситуации, но на данный момент она приостановлена.

«Единственный способ остаться в стране — жить нелегалом. Может быть, до августа 2021, а может быть и до февраля 2022, пока непонятно», — говорит Антон.

Нарушив документ о добровольном отъезде из страны по истечении определенного срока, подписанный еще в Тер-Апеле, Антон сбежал из утрехтского лагеря накануне финального трансфера в Роттердам и на два месяца поселился в западной части Амстердама, в квартире, которую нашел через CouchSurfing. «Есть надежда, что, когда они будут уже рассматривать именно мой случай, а не условный Дублин, они поймут», — отмечает Антон. Через хозяев квартиры вышел на голландских анархистов, которые ненадолго приютили его в своем лагере во Фрисландии, где было «интересно и весело, но настолько холодно, что в жилом вагончике постоянно пар изо рта». А в середине декабря Антон получил место в приюте, организованном в здании бывшей школы, снова на западе Амстердама.

«Это уже ночлежка, здесь все немножко по-другому, не так, как в лагерях. Это уже не связанно с VWN (Совет по Делам Беженцев). Пропускная система, как на советских предприятиях, вечером на месте нужно быть к определенному времени. Пропуск, когда на улицу выходишь, забираешь с собой, чтобы, если что, полиции показать, что не на улице живешь». Антон делит комнату с беженцами из Гамбии и Намибии. «Интересные чуваки, с невероятными какими-то историями. И культура африканская, и история — поле же непаханое. Все, что было в России, — осталось на другой планете. Может, чем в Россию возвращаться, интереснее было бы в Африку махнуть, копать там всякие древности. Но это так, только мечты пока», — рассказал он.

В этом материале нет видеозаписей и фотографий из приюта — Команде 29 не дали разрешение на съемку. «Потому что это нарушение приватности обитателей. Это именно касается защиты прав человека. Дело не в том, что это какой-то там объект секретный, а в необходимости соблюдать права людей. Может, их там спецслужбы разыскивают и хотят убить, а тут они вдруг где-то проявятся. И, кстати, в комнатах камер нет, надзора нет, это личное наше пространство», — объясняет Антон.

Фото: Наталья Кохан. Напоминаем, что курение вредит вашему здоровью

За пару дней до Нового Года мы говорили о планах на праздничную ночь. «На улице буду отмечать, больше-то идти некуда. С товарищем из Гамбии, Бухарием», — делился перспективами Антон, но на деле все вышло еще скромнее. «Общественный транспорт в новогоднюю ночь работает только до восьми вечера, да и в ночлежке нам говорили о том, что все сборища запрещены из-за карантина и особого смысла в центр идти нет. Ну вот остальные решили остаться, а я пошел один. Первый Новый год за границей, все-таки. Пошел пешком к Даму, на улицах пусто, туман и взрывы петард отовсюду. Петарды у них тут другие, звучат серьезнее. Пришел, сначала — пусто, никого вокруг, а к полуночи народ вывалил на Дам, пускали петарды, кричали хлопали. Все компаниями, я один между ними бродил, неловко как-то пристраиваться. Да я и привык уже за это время к одиночеству, терпимо. Часам к двум разбрелись все. А мне до шести, до открытия метро, дотянуть надо было. Побродил еще, познакомился с несколькими местными бродягами. В основном — из восточной Европы, братьями-славянами. Только у них, в отличие от голландских бомжей, никаких представлений о личном пространстве. Если разговор начался, то от них потом долго не отвяжешься. К утру пошел в тепло, под вокзал, и с первым поездом уехал к себе в ночлежку. Такой вот Новый Год».

В приюте Антон имеет право жить до 1 апреля 2021 года. Он не знает, что будет дальше.


Текст
  • Наталья Кохан

Подпишитесь на регулярный донат
100 000 ₽ — наши минимальные ежемесячные расходы. На эти деньги мы оплачиваем работу юристов, редакторов и программистов. И это далеко не все статьи расходов.
Мы разумно подходим к постановке целей и отчитываемся за каждый потраченный рубль. Подпишитесь на регулярный донат. Помогите нам выполнить программу минимум.

Читайте также

  • Истории
    Секретный бюджет: сколько денег мы отдаём государству непонятно на что

    В 2017-м мы объясняли, как государство скрывает свои расходы и какие статьи бюджета засекречивает. Разбираемся, что изменилось за четыре года и сколько миллионов (или миллиардов?) власти тратят неизвестно куда.

  • Истории
    Два месяца в статусе врага народа. Как живется первым иноагентам-физлицам в России

    В конце прошлого года в России статус СМИ-иностранных агентов впервые получили физические лица. До этого иноагентами признавали только организации. Первыми получившими этот статус людьми стали правозащитник Лев Пономарев, преподавательница русского языка и фем-активистка Дарья Апахончич, главред газеты «Псковская губерния» Денис Камалягин, а еще журналисты Сергей Маркелов и Людмила Савицкая. Теперь они должны основать юридические лица, регулярно отчитываться перед чиновниками о своей деятельности, расходах и доходах и ставить перед каждой публикацией пометку о том, что она сделана иноагентом. Вчера Апахончич подала иск к Минюсту — она хочет оспорить свой новый статус, называя это решение незаконным. Команда 29 поговорила с ней и еще двумя новоиспеченными иноагентами о том, как изменилась их жизнь в новом году.

  • Истории
    Письма политзаключенным: Анна Монгайт — Карине Цуркан

    Мы открываем новую рубрику — рубрику открытых писем политзаключенным. Даже если письмо урежет цензор или выкинет надзиратель — рано или поздно оно попадет к адресату. Хотелось бы, конечно, чтоб рано: за решеткой слова поддержки становятся особенно важны. Мы надеемся, что наша инициатива сделает регулярную переписку с политзеками хорошим социальным тоном, такой же полезной привычкой, как пожертвования благотворительным фондам и правозащитным организациям. Первой на наш призыв «пишите письма» отзывается ведущая телеканала «Дождь» Анна Монгайт, решившая вступить в переписку с подзащитной «Команды 29» Кариной Цуркан.

  • Истории
    «Пропавший на войне» дед. История одного арестанта

    Илья Генделев три года не мог узнать, за что судили его деда Илью Закона, умершего в ленинградской тюрьме «Кресты» в 1942 году. Архив МВД отказался выдавать ему документы, так как Закон не был реабилитирован. Вместе с юристами Команды 29 Илья добился пересмотра этого решения и получил копию архивного дела.