Истории 11 минут

«В тюрьме у всех оппозиционные взгляды»: интервью Константина Котова после освобождения

Фото: Дмитрий Заир-Бек, Команда 29

Константин Котов, осужденный за нарушение правил проведения публичных мероприятий по так называемой «дадинской» статье, освободился из исправительной колонии № 2 в городе Покров Владимирской области. Он провел в заключении в общей сложности 493 дня. В сентябре 2019 года Котова приговорили к четырем годам лишения свободы, в апреле 2020 года Мосгорсуд сократил ему приговор до полутора лет. И вот сегодня в шесть утра Константин вышел на свободу.

— Во-первых, поздравляю с освобождением. Как вы проводите первый день на воле?

— Меня освободили в шесть утра, совершенно неожиданно, я думал, что будет как у всех обычно, часов в 12, но меня выгнали пораньше. На улице меня уже ждали друзья и знакомые, моя жена Аня (фигурантка дела «Нового величия» Анна Павликова — прим.ред.) быстро приехала. И вот я со всеми повидался, а дальше мы поехали в Москву.

— Что чаще всего вам сегодня говорили, о чем спрашивали?

— Спрашивают, конечно, как я себя чувствую. Я отвечаю, что сумбурные ощущения, но главным образом радость. Я увидел столько родных, друзей, знакомых — и всех вживую. Они мне писали все эти месяцы, но теперь я наконец смог пожать им руки.

— Что вы мечтали сделать первым делом на свободе, пока находились в колонии? Вот выйду — и сразу что-то сделаю, что-то съем, что-то выпью?

— Да, конечно, хотелось немного выпить, потому что там любые спиртные напитки запрещены. Ну и что-то из необычной еды: пиццу, суши. Меня уже всем этим обеспечили. Ну и главное, конечно, всех обнять, всем пожать руки, сказать «спасибо». Я так себе это представлял и пока все реализовываю.

— От приятных событий сегодняшнего дня к тяжелым 493 дням в колонии. Мне кажется, что тюрьма — это то, к чему нельзя быть готовым, но тем не менее: во время этого стремительного суда, вы наверное задумывались о том, что приговор может быть не в вашу пользу, и допускали возможность лишения свободы. Как вы представляли себе тюрьму тогда, как оказалось на самом деле?

— Тюрьма оказалась не такой, как я себе ее представлял. Я читал соответствующие книги, того же Олега Навального про его заключение, но реальность очень сильно отличалась от моих ожиданий. Когда ты попадаешь в тюрьму — это другой мир, другие понятия — все, с чем ты не сталкиваешься в обычной жизни. Приходится к этому привыкать и жить в соответствии с кодексом поведения арестантов.

— Мне особенно сложно представить себе первый день в тюрьме. Вы попадаете в камеру и кто там вас встречает, какие вопросы задают, что говорят сами. Как это было у вас?

— Когда я зашел в камеру, первый вопрос, естественно был: что у тебя за статья. Статья там характеризует человека, объясняет, за что ты сидишь. А дальше начинается разговор, ты рассказываешь о своем уголовном деле. Мое было очень специфично. Там все привыкли к «наркотикам», «мошенничеству», «кражам», а тут политический заключенный — сидит за митинги. Вот об этом и разговаривали, они рассказывали, что с ними приключилось, как они оказались в этих местах; так происходит знакомство.

Константин Котов с женой Анной Павликовой и друзьями у колонии в Покрове
Фото: Дмитрий Заир-Бек, Команда 29

— Это напряженная ситуация? Агрессивная?

— Я бы так не сказал. Да, в начале они ведут себя настороженно: непонятно, что за человек к ним приехал, чего от него ожидать. А потом люди притираются. И в основном люди адекватные, они понимают, что не стоит свою агрессию, свою злобу на тот же суд, на правоохранителей, на органы вымещать на сокамерников. Ситуация так сложилась, что мы теперь живем вместе и надо закрывать глаза на мелкие недостатки друг друга.

— А сколько у вас было человек в камере?

— Изначально была маленькая камера — шесть человек, пока шло следствие. А потом, когда я пошел по этапу, у меня уже было двадцать человек в камере.

— Двадцать человек в замкнутом пространстве ежедневно?

— Да, это тяжело. Люди курят, все все время что-то делают, чем-то заняты. Найти место, где ты можешь остаться один и отдохнуть, не так-то просто. Но мы нормально проводили время, «весело» я бы не сказал, но нормально: общались, рассказывали анекдоты, смотрели телевизор. Так можно жить довольно долгое время и, несмотря на замкнутое пространство, находить поводы, чтобы посмеяться.

— Как на вашу статью реагировали сокамерники?

— Первая реакция — удивление. Когда они слышали, что я за пикеты, за мирный протест получил четыре года, конечно, это их удивляло: как за такое можно дать столь большой срок? С их точки зрения, это незначительное нарушение. Второй вопрос был всегда: зачем тебе это было нужно, зачем ты этим занимался? Мог же сидеть спокойно, работать и никуда не лезть? Дело в том, что все, кто там сидят, они совершали свои преступления ради личной выгоды, а не потому, что хотели кому-то помочь. Поэтому им мое поведение им казалось необычным. Но я все это объяснял.

— А как заключенные вообще относятся к российскому государству и российской власти?

— В тюрьме у всех почти оппозиционные взгляды. Люди все видят, они недовольны властью, они ругают ее. Они видят, что у нас творится на свободе и что творится в тюрьме — иллюзий ни у кого нет. Но они считают, что что-то делать бесполезно. Говорят, что «своя хата с краю», лучше заниматься своим делом и никуда не лезть — тогда, может быть, как-то проживу. Вот основная позиция.

— Ну то есть, вполне себе напоминает позицию большинство россиян в принципе?

— Да, именно.



Когда они слышали, что я за пикеты, за мирный протест получил четыре года, конечно, это их удивляло: как за такое можно дать столь большой срок? С их точки зрения, это незначительное нарушение.


— А администрация колонии — что это за люди и как вы выстраивали с ними отношения?

— Изначально отношения совершенно не сложились. Как только я приехал, они попытались оказать на меня давление, поместить в максимальную изоляцию, чтобы я не общался с другими осужденными, чтобы не видел ничего, кроме того барака, где я жил. Практически до конца срока такая напряженность сохранялась. Но ближе к концу своего пребывания в колонии я начал пытаться выстроить диалог. Они меня услышали, я их услышал, и последние месяцы я досиживал срок относительно нормально. Изначально это было нечто вроде холодной войны.

— Мы знаем, что вам были объявлены два выговора за то, что вам передал перчатки другой заключенный. Вам назначали 10 суток в штрафном изоляторе, за то, что вы не поздоровались с сотрудником колонии. Вот эти инциденты вы как объясняете? Это издевательства? Или так обращаются со всеми?

— Нет, не со всеми. Как я понял, это были показательные меры именно ко мне. Как только я приехал, я сказал сотрудникам колонии, что живу по закону, что я законопослушный человек. Если у вас есть правила, буду их выполнять. Они ответили: ну что ж, хочешь жить по правилам — будешь так жить, и за каждую мелочь, которая формально является нарушением внутреннего распорядка, будем тебя наказывать. Конечно, все там передают друг другу сигареты или варежки, а администрация закрывает на это глаза — такое нормальное человеческое поведение. А в моем случае это сразу пресекалось, мне сразу объявляли выговор. А человек, который мне помог, насколько я знаю, из-за этого лишился условно-досрочного освобождения.

— Но не было ли при этом ощущения, что, несмотря на такой подход и эти, назовем их так, пакости, все равно ничего по-настоящему страшного с вами в колонии не случится, потому что к вам приковано внимание общественности? То есть не убьют и не зарежут?

— Да, это было. Давление на меня было скорее психологическим: мне создавали некомфортные условия существования. Но уже на второй день в колонии ко мне приехала адвокат Мария Эйсмонт. Мы с ней поговорили, и она приезжала почти каждые две недели на протяжении всего срока. И администрация видела, что я не один, что ко мне всегда кто-то может приехать и, если что-то случится, я об этом расскажу. Это меня защищало, и если бы этого не было, думаю, мое заключение могло закончиться гораздо хуже.

— Как люди из администрации колонии с вами попрощались? Что они говорили вам перед освобождением?

— У меня, повторюсь, был спонтанный довольно выход, и я успел пообщаться лишь с несколькими сотрудниками. Они пожелали «перестать провоцировать власть, митинговать и начать жить тихой и спокойной жизнью».

— Так и сказали?

— Да, прямо так: давай, прекращай. Но я как считал, что закон не нарушал, так же считаю и до сих пор. Я невиновен, осужден несправедливо и буду добиваться оправдания.

— Но даже из этих «пожеланий» администрации складывается ощущение, что и они не считают ваш приговор законным, а воспринимают его как некую часть борьбы. Вот вы «провоцируете государство», оно отвечает — такая реакция, не имеющая ничего общего со справедливым правосудием.

— Да. Но когда я им говорил о своей невиновности, они всегда отвечали: нам не важно, что ты совершил. Есть приговор суда, есть срок, ты находишься у нас, поэтому будь добр, выполняй наши распоряжения.



Давление на меня было скорее психологическим: мне создавали некомфортные условия существования. Но уже на второй день в колонии ко мне приехала адвокат Мария Эйсмонт. Мы с ней поговорили, и она приезжала почти каждые две недели на протяжении всего срока.


— Вам много писали?

— Да, очень много. Пока я был в Москве — в основном электронные письма, а в колонию приходили уже бумажные, доставленные «Почтой России». Сотни и даже тысячи писем. Это очень поддерживает

— А как вы могли читать электронные письма?

— Имеется в виду сайт «ФСИН-письмо». Там люди пишут письма, а потом их распечатывают и приносят тебе в камеру. А я на бланке сзади пишу ответ.

— А как и кто разносит письма? Какой-то добрый почтальон, которого все ждут?

— Фактически да, только он не добрый почтальон, а цензор. И он не только раздает письма, но иногда и вымарывает из них все, что не прошло цензуру. А так — да, в определенные дни этот человек разносит по камерам пачки писем. Мне всегда приходило больше всех — даже было немного неловко: мне постоянно приходят послания, а другим не приходят вообще.

— Что в основном писали люди?

— В начале в основном слова поддержки: мы знаем, что ты невиновен, пожалуйста, держись, о тебе помнят, любят и ждут. А дальше могла завязаться переписка, и мы уже общались на самые разные темы. Человек, который написал, мог рассказать о себе, о событиях, которые его интересуют, о том, как он проводит досуг… то есть самые разные темы. Один человек мне присылал все время шахматные задачи, чтобы я мог чем-то себя занять, другая знакомая присылала мне главы из книги Олега Сенцова, за которого я выходил с пикетом. Что только не присылали: смешные фотографии, открытки с котами «Коты требуют свободы Котову» и так далее.

— Это не дежурная благодарность, письма действительно поддерживают? Есть время их читать, на них отвечать?

— Да, конечно. Это не дежурные слова, это очень помогает. Представьте: целый день у тебя какие-то режимные мероприятия, проверки, а потом приходит письмо с воли — и, конечно, оно поддерживает и помогает собраться с силами, несмотря на все неприятные условия.

— Самое, пожалуй, светлое событие за время вашего заключения — свадьба с Анной Павликовой, обвиняемой по делу «Нового величия». Как вы вообще сошлись? Расскажите всю историю ваших отношений.

— Мы познакомились в период Аниного уголовного дела, когда она находилась в изоляторе. И я просто решил помочь. Узнал про эту историю, писал ей, помогал ее маме с передачками. Потом под давлением гражданского общества Аню и Машу (фигурантка дела «Нового величия» Мария Дубовик. — Прим. ред.) перевели под домашний арест. Так я впервые увидел Аню вживую, приезжал к ней. А потом случилась эта история со мной, и мы, в некотором смысле, поменялись местами: сначала я ее поддерживал, а теперь уже она мне слала передачки.

— То есть сегодня, получается, у вас первый день, когда вы оба свободны и вместе?

— С моей стороны — да, а у Ани еще действует условный срок, к которому ее приговорили.

— Но вы можете вместе гулять и ездить в такси, как сейчас — я об этом.

— Ну, да. Можно сказать, что мы свободны, но важно помнить, что история Ани не закончилась. Ей предстоит апелляция, защита будет настаивать на полной отмене приговора.

— Почему вы решили бракосочетаться в тюрьме, не дожидаясь освобождения?

— Потому что мы не знали, что будет дальше. Изначально я получил четыре года, когда бы я вышел на свободу — не скоро? Длительные свидания в колонии разрешены только между членами семьи, поэтому мы решили пожениться. Ну и еще это, конечно, жест поддержки друг друга.

— А как вообще играют свадьбу в тюрьме? Что это в себя может включать?

— Мы расписались в изоляторе, пока я находился в Москве, и свадьба получилась довольно формальным мероприятием. Аня приехала, ее привезли родные и друзья, которые остались стоять у входа в «Матросскую тишину», два сотрудника ЗАГСа ее провели ко мне. Нам дали пару-тройку минут, даже печати в паспорта проставили без меня, просто разрешили обменяться кольцами, поцеловать друг друга — и все. Я свое кольцо отдал Ане, и меня увели. То есть отметить такое событие нам не дали.

— Если бы вам сразу сказали, что срок будет не четыре года, а 493 дня, вы бы все равно решили жениться в тюрьме или отложили?

— Не знаю, сейчас сложно гадать. Мне кажется, что эта свадьба была нам нужна, это правильное решение, а отпраздновать мы можем теперь, когда все друзья и родные соберутся. Обязательно устроим полноценную свадьбу на воле.

— Раз уж мы о личной жизни: вы же программист по профессии, а в 2016 году, если я не ошибаюсь, радикализировали свои отношения с государством и стали, ну вот как сейчас вас представляют, «гражданским активистом». Как произошел этот переход?

— Я бы не сказал, что 2016 год стал здесь какой-то границей. У меня всегда были такие взгляды, оппозиционные, скажем так, к действующему курсу. Я выходил и на Болотную, и на Сахарова в 2012 году, участвовал во всех этих митингах. Потом да, действительно, в основном занимался работой, ни в каких акциях участия не принимал, но недолго. Вскоре понял, что так продолжать жить не могу. Триггером, наверное, стало для меня дело Олега Сенцова — я решил, что должен поддержать этого мужественного человека, и начал выходить на пикеты с плакатами и требованиями освободить Сенцова и всех политических заключенных. А потом были дела «Нового величия», «Сети», все завертелось — и я начал заниматься гражданской деятельностью.

— А вы знали в это время о существовании «дадинской статьи»? Знали, что вам грозит уголовный срок за, как в ней написано, «неоднократные нарушения на публичных мероприятиях»?

— Да, конечно. Непосредственно перед арестом ко мне даже участковый приходил и передал официальную бумажку, на которой было написано, что повторное нарушение может караться уголовным сроком. Но я знал и о том, что дело Ильдара Дадина было на тот момент единственным подобным, я видел, что власти эту статью особо не применяют и применять не будут, просто потому что она абсурдная и резонансная, то есть если возбудить по ней еще одно дело — общество сразу восстанет, а власти это не нужно. Но оказалось, что власти все равно. Ей наплевать на мнение общества, и она готова выдвигать настолько абсурдные обвинения против невиновного человека. Я не ожидал, конечно, что мои выходы на мирные митинги могут закончиться уголовным преследованием. Оказалось, что могут.

— И тем не менее тот же участковый сообщил вам о потенциальных последствиях вашего выхода на улицу. При том что сам этот выход, к сожалению, вряд ли что-то изменит в стране. Но вы все равно принимаете решение выходить. Зачем?

— Во-первых, я считаю, что мои выходы не были безрезультатными. Да, сразу мы ничего не поменяем, но критическая масса набирается. Когда люди, которые придерживаются мнения о том, что ничего изменить нельзя, видят, что другие люди выходят и за себя, и за них и не боятся — это очень важно. Я придерживаюсь мнения, что надо показывать личным примером, личным поступком, что можно не бояться и поступать по совести. Поэтому я и вышел тогда.

— А что дальше? Вы будете продолжать выходить на митинги и пикеты?

— В какой-то форме я, конечно, буду продолжать заниматься правозащитной деятельностью. Сейчас надо привести мысли в порядок, осознать, что произошло в мире, что изменилось. Я вижу, что сейчас судят Юлю Галямину по моей статье, и постараюсь присутствовать на ее процессе. Другие суды тоже идут, ужесточается законодательство о митингах и протестах. То есть власть закручивает гайки, за время моего заключения ситуация с правами человека только ухудшилась. Я считаю, что молчать все равно нельзя. В каких формах выражать протест — подумаю. Главное сейчас — не забывать о тех, кто находится за решеткой. Надо отстаивать их права, ходить на суды, писать письма, надо заниматься поддержкой невиновных.

— Я от лица Команды 29 хотел бы предложить вам, если вам интересно, любые наши ресурсы для этой помощи. Например, вы могли бы вести авторскую программу на наших платформах, мы готовы предоставить вам эфир.

— Спасибо большое за такую возможность.

— Вы приближаетесь к дому, поэтому у меня остался только один вопрос — и даже не к вам, а к человеку, который волей случая стал свидетелем интервью: к таксисту, который вас везет. Он слышал весь наш разговор. Что он об этом думает?

— Он говорит: отстаивайте свои права!


Текст
  • Максим Заговора

Подпишитесь на регулярный донат
100 000 ₽ — наши минимальные ежемесячные расходы. На эти деньги мы оплачиваем работу юристов, редакторов и программистов. И это далеко не все статьи расходов.
Мы разумно подходим к постановке целей и отчитываемся за каждый потраченный рубль. Подпишитесь на регулярный донат. Помогите нам выполнить программу минимум.

Читайте также

  • Истории
    Маленькие политзаключённые. Чем живут фигуранты «Канского дела»

    Летом 2020 года 14-летних подростков из Канска задержали за то, что они расклеивали листовки в поддержку политзаключённого анархиста Азата Мифтахова. В их телефонах силовики нашли переписку, в которой ребята договаривались построить в Minecraft игрушечное здание ФСБ и в шутку взорвать его. Этот эпизод лёг в основу сфабрикованного дела Канских подростков, которых обвинили в участие в террористическом сообществе. Месяц назад от этого обвинения следствие отказалось, но детям всё ещё грозит срок за «прохождение обучения в целях осуществления террористической деятельности». Сейчас Денис Михайленко и Никита Уваров находятся в СИЗО, а Богдан Андреев — под домашним арестом. Нам удалось поговорить с близкими и знакомыми Никиты и Дениса. Рассказываем, что известно о детях-политзаключённых.

  • Истории
    Совершите вы массу открытий: как цифровизация открыла дверь в тайный мир, о котором все знали

    Раньше, чтобы потрясти современников сенсационным расследованием, надо было на годы закопаться в бумажные архивы. Но информация сменила прописку, перебралась во всемирную сеть и стала доступной каждому. Любой гражданин с телефоном и компьютером может стать Навальным — главное, знать, где искать. Ловля фактов превратилась в отдельную дисциплину с официальным названием OSINT — open source intelligence, буквально — разведка по открытым источникам. С ее помощью можно не только бороться с коррупцией и пропагандой, но и тестировать товары, совершать хакерские атаки, проверять благонадежность нанимаемых сотрудников и даже предупреждать работорговлю. О самых удивительных случаях применения этого обоюдоострого оружия мы расскажем в серии материалов Иннокентия Буковского, посвященной разведке нового тысячелетия. А начнём с истории вопроса.

  • Истории
    Lamborghini Diablo попутал: как автолюбитель стал «шпионом»

    У Команды 29 новый подзащитный — Александр Марченко, который с детства любил спорткары. Отреставрированный им «Ламборгини» приглянулся одному из главных лиц ДНР. Из-за этого Марченко пытали в знаменитом на всю Европу концлагере «Изоляция», а потом перевезли в Россию и обвинили в шпионаже. Удивительную и страшную историю украинца, у которого завтра в Краснодаре — апелляционный суд, рассказывает журналист Дмитрий Дурнев — лауреат трёх премий «Редколлегия» за репортажи о непризнанных республиках Донбасса.

  • Истории
    Брили налысо и били ногами по лицу: что происходит в женских колониях

    За первое полугодие 2020 года суды привлекли к уголовной ответственности 234 тысячи россиян. Из них 34,6 тысяч — женщины, часть из которых отправится или уже отправилась отбывать сроки в колонии. Мы встретились и поговорили с женщинами, которые провели годы жизни в местах лишения свободы, и сегодня публикуем рассказ о тех, кого в минувший понедельник не поздравили с Восьмым марта.