Когда вы обращаетесь за медпомощью, сведения об этом, вашем здоровье, диагнозе, обследовании и лечении по закону составляют врачебную тайну и не должны разглашаться. Но эту тайну часто не хранят, иногда из-за халатности, иногда из желания навредить. По просьбе «Команды 29» Кристина Сафонова поговорила с теми, чьи диагнозы стали известны посторонним по вине медперсонала, и врачами — о соблюдении тайны пациента в России.

«Родителям виднее»

«Девочка или уже умеешь?», — громко поинтересовалась у 16-летней Жени (имя изменено по её просьбе) женщина из-за окошка регистратуры. Школьница замялась — рядом стояли одноклассницы — и после продолжительного молчания выдавила из себя: «Девочка».

В единственную женскую консультацию маленького города Волгоградской области Женю, как и других девятиклассниц, привела классная руководительница. Каждой из них предстояло ответить на странный вопрос женщины из регистратуры — медицинские карточки девственниц и недевственниц стояли в разных шкафах. Отказаться от похода с классом в консультацию было нельзя, прогулять — тоже.

После просмотра образовательного фильма школьницы по одной заходили в кабинет гинеколога. Если одноклассница долго не выходила, все решали, что она уже живет половой жизнью и высмеивали её за это. «На тот момент я уже не была девственницей. Родители знали об этом, а вот одноклассники — нет. Если бы в школе кто-то узнал, меня бы просто загнобили. Сейчас мне кажется это глупостью, но тогда я сильно боялась», — восемь лет спустя рассказывает Женя. Испугавшись, что правда станет известна, она отказалась от осмотра, соврав гинекологу про месячные.

В следующий раз девушка пошла на прием одна. Врач добродушно приняла её, осмотрела, написала что-то в медицинской карте и отпустила. Когда Женя пришла домой, её мать была в курсе всех подробностей приёма. «Я выросла в очень маленьком городе, поэтому неудивительно, что гинеколог оказалась хорошей знакомой моей мамы. В том, что она рассказала маме всё, не было ничего страшного. Но мне было очень некомфортно. Думаю, врач даже не понимала, что поступает неправильно. Сказать ей об этом я не решалась, как и обратиться к другому специалисту. Поэтому в течение нескольких лет после каждого приема маме звонили [из женской консультации]».

Женя не знала, что с 15 лет имела право на сохранение информации о её здоровье в тайне, в том числе от родителей. Если пациент не согласен на присутствие родителей при осмотре, врач должен попросить их выйти.

«Я не могу оправдать поведение [врача Жени]. У меня есть пациентки младше 15 лет, которые приходят на приём с мамой. Но всё равно мама остается за дверью, и то, что обсуждается в кабинете, никогда до неё не дойдет», — говорит акушер-гинеколог Татьяна Румянцева. Она добавляет, что соблюдение врачебной тайны для неё — прежде всего вопрос профессиональной этики. Помимо Этического кодекса российского врача и Кодекса врачебной этики РФ, эта норма закреплена в 23 и 24 статьях Конституции и в статье 13 Федерального закона N 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации».

Врачебную тайну составляют сведения о здоровье и диагнозе пациента, факт обращения за медицинской помощью и любая информация, полученная при медицинском обследовании и лечении. Если тот, кто получил эти данные при обучении или во время работы, сообщит информацию о пациенте посторонним без его согласия или согласия его законных представителей, это будет нарушением. Последствия могут быть разными: от компенсации морального вреда и штрафа от 500 до 1000 рублей до лишения свободы на пять лет.

Несмотря на достаточно строгое наказание, разглашение врачебной тайны — не редкость, особенно когда речь идёт про детей и подростков. «Несовершеннолетние — уязвимая группа. Пока им не исполнится 15 лет, право соглашаться или отказываться от информированного добровольного медицинского вмешательства принадлежит их родителям. Следовательно, до 15 лет сведения, составляющие врачебную тайну, сообщают родителям без согласия несовершеннолетнего. После — их право на врачебную тайну часто нарушают, потому что „маленький ещё“ и „родителям виднее“. Проблема ещё и в том, что даже если ребенок хочет обратиться в суд, до 18 лет его интересы будут представлять законные представители, то есть родители. Получается практически безвыходная ситуация», — объясняет юрист Команды 29 Дарьяна Грязнова.

В июне 2017 года Министерство здравоохранения Саратовской области обязало врачей сообщать в полицию о пациентках младше 16 лет, которые лишились девственности. До этого местные сотрудники медицинских учреждений были обязаны обращаться в правоохранительные органы, только если у них были основания считать пациента жертвой преступления. «Указ прежде всего рассчитан на гинекологические осмотры школьниц. Но сообщать о тех, кто потерял девственность до 16 лет, незаконно. Исключение допускается, если у медработников есть достаточные основания полагать, что вред здоровью пациента был причинён в результате противоправных действий. К сожалению, способов защитить себя немного. Теоретически можно обратиться с административным иском о признании приказа недействующим, но здесь много процессуальных (и не только) сложностей», — говорит Грязнова. Она добавляет, что у врача всегда есть выбор руководствоваться не подзаконным актом, то есть приказом, а соблюдать требования федерального закона и этического кодекса.

Гинеколог Румянцева считает, что для охраны детей и подростков стоит принимать другие действия, а новые условия работы врачей в Саратовской области приведут только к тому, что «[несовершеннолетние] не пойдут к врачу ни за какие коврижки и будут заниматься самолечением до упора. В итоге мы получим увеличение уровня заболеваний, бесплодия и нелегальных методов прерывания беременности»

«Она сегодня на приёме была, так вот…»

«У меня весьма интимная специальность. Казалось бы, здесь не может идти речи о разглашении, но я знаю врачей, которые абсолютно спокойно обсуждают пациентов за чашкой чая: „А помнишь девочку, которая работает в том отделе, она сегодня на приёме была, так вот…“. Делается это не из-за необходимости в консультации другого специалиста, а ради сплетни», — говорит гинеколог Румянцева.

25-летняя Яна из Москвы вспоминает, как в 9 классе её госпитализировали в гинекологическое отделение с диагнозом «разрыв яичника». Школьница переживала, что об этом узнает бабушка, поэтому попросила родителей ничего ей не говорить. «Бабушка была очень озабочена моим „женским“ здоровьем. На это накладывалось её медицинское образование в области педиатрии и стыдливость. Она даже слово „менструация“ произносила шёпотом, после покашливания,  — так, как будто это что-то неприличное. Постоянно следила за мной и мучила замечаниями и вопросами: „Руки в карманах не держи, потому что это близко к причинному месту“, „Я не заметила у тебя менструации в этом месяце, ты не беременна?“ и „Почему ты носишь черное? Ты же девочка!“».

Через несколько дней после госпитализации бабушка Яны приехала в больницу и поговорила с врачом. Медработник рассказал женщине всё о диагнозе внучки. «Бабушка умела расположить к себе незнакомых людей. Может, взятку дала или соврала, что родители попросили её узнать, как мои дела. А может, врач решил, что раз я еще „маленькая“, то он вправе все рассказать взрослому», — рассуждает Яна. Когда она вернулась домой, в комнату, которую делила с бабушкой, её ждали бесконечные разговоры о диагнозе, прерывающиеся только покашливаниями пожилой женщины, и ворох рекомендаций, противоречащих предписаниям врача.

С неэтичным поведением медперсонала столкнулась и Виктория Широколюбова из Северодвинска. Когда Вике было 9 лет, её вместе с одноклассницами повели на осмотр в кабинет школьного врача. У Вики были хорошие отношения с одноклассниками. В ожидании своей очереди они сидели вместе и болтали, когда проходящая мимо врач заметила на руках девочки мелкие царапины и ранки. «С рождения я страдаю из-за кожного заболевания иммунной системы. В начальных классах, помимо прочего, у меня были болячки от расчесывания — детские ногти оставляют именно такие, — рассказывает девушка.  — У школьных врачей было мое личное дело, они должны были знать, что в моей болезни нет ничего страшного. Но врач, якобы испугавшись за остальных детей, устроила истерику, кричала, что я заразная, ко мне нельзя прикасаться. А потом заставила всех принести справки из кожно-венерологического диспансера, чтобы убедиться, что это не чесотка». Мама Вики приходила в школу, чтобы разобраться в ситуации, но всё так и сошло на нет, а девочку ещё долго дразнили одноклассники.

Румянцева убеждена: на отношение к врачебной тайне в медицинской среде сказывается и то, что её мало обсуждают. «В институте, может, пару раз упомянули на медицинской этике, и все. На работе на этом тоже не делается упора. Обычно начальство не в курсе таких дел, пока они не перерастут в скандал», — говорит она. Изменить ситуацию, по мнению гинеколога, могут только показательные наказания за нарушение врачебной тайны: «В России, к сожалению, все работает по методу порки — двух врачей показательно оштрафуют, посадят, и все задумаются о том, что делают».

«Кто ты: проститутка, наркоман или представитель ЛГБТ»

«Помню, был прекрасный морозный день. Я в хорошем настроении возвращаюсь с работы, а у родителей траурные лица. Пытаюсь понять, в чём дело. Тогда мама пишет на клочке бумаги, чтобы сестра в соседней комнате не услышала: „Приезжала фельдшер. Тебе надо пересдать анализы на СПИД“», — рассказывает 32-летняя Юля Верещагина.

В 2009 году Юля вернулась из Санкт-Петербурга, где прожила больше двух лет, в родной посёлок Красноярского края, чтобы ухаживать за мамой. Девушка не планировала сдавать анализы на ВИЧ. Врачи сами взяли их перед внеплановой и срочной операцией по удалению аппендицита. Юля узнала об этом после двух недель в больнице, длинных новогодних праздников и снятия швов, когда к ней домой пришла фельдшер. Не застав девушку дома, медработник попросила родителей Юли передать ей новость о диагнозе. «Как родители могли отреагировать? Меня больше двух лет не было, от Петербурга до Красноярского края далековато. А тут приехала и здрасьте. Первый же вопрос с укоризной в глазах: „Чем же ты, доченька, в Питере занималась?“», — вспоминает Юля. Реакцию родителей она объясняет клеймом, которое автоматически ставится на ВИЧ-инфицированных: «Даже если ты не относишься ни к одной группе риска, тебе приходится оправдываться или соглашаться с тем, кто ты: проститутка, наркоман или представитель ЛГБТ. От этого общественного штампа отделаться трудно, поэтому некоторые уходят в глубокое отрицание диагноза. Страшна не сама болезнь, страшно чувство, что ты изгой».

Похожая история произошла с 24-летней Алиной из Новороссийска (имя изменено по её просьбе). В августе 2017 года девушка сдала анализ на ВИЧ, когда нашла у своего бывшего молодого человека наркотики. О том, что диагноз подтвердился, Алина узнала от мамы: «Я живу в общежитии. В нашем отсеке пять комнат и общая кухня, куда с улицы может зайти любой. Пока меня не было дома, приходили врачи и оставили на столе лист с адресом СПИД-центра и моей фамилией. Повезло, что первой лист заметила мама, хотя я бы не хотела говорить ей о диагнозе. Больше всего меня возмущает, что врачи даже не позвонили — я добровольно сдала анализы, у них был мой номер».

Ни Алина, ни Юля не знали, что медицинские работники поступили незаконно, а потому не обратились в суд. Отчим Юли пригрозил фельдшеру разбирательством, если та кому-нибудь сообщит о диагнозе. Возможно, поэтому Юле удалось сохранить работу преподавателя в местной школе. «Обычно в небольших городках врачи рассказывают друг другу о диагнозах пациентов. В посёлке, где все всех знают, так постепенно, по секрету, ВИЧ пациента перестает быть тайной. Поэтому многие ВИЧ-инфицированные боятся ходить в поликлиники и пользуются только услугами СПИД-центра. Во многих городах выбор врачей центра ограничивается инфекционистом — больной посещает только его, плюет на другие обследования. Последствия плачевные: заболевания, характерные для диагноза, выявляются слишком поздно», — рассказывает Юля.


Государство не очень трепетно относится к вашим секретам, зато свои охраняет тщательно.
Почитайте, как ФСБ и суды штампуют дела о шпионаже и госизмене

«Иди, тут твою привезли»

«Врачебная тайна — дело святое», — говорит Светлана Каргаева. Три года назад она вышла на пенсию, а до этого больше сорока лет проработала врачом-инфекционистом, пятнадцать из которых посвятила помощи ВИЧ-инфицированным. Когда Каргаева только начинала работать, врачебная тайна не была «такой животрепещущей темой. В институте нам об этом говорили вскользь, считалось, что и так понятно. О каких-то серьезных заболеваниях никто не рассказывал, а про обычные кишечные инфекции — да. Больные и сами шутили». По её словам, ситуация изменилась после 1980 года: «Один раз пациент спросил, почему мы рассказали его начальнику о болезни. Второй. И мы вообще перестали предоставлять информацию о пациентах».

Каргаева считает правильным не говорить даже о на первый взгляд незначительных болезнях, вроде кишечной инфекции или простуды. Но подчеркивает, что соблюдение врачебной тайны усложнило её работу, когда она столкнулась с людьми с ВИЧ-положительным статусом: «Вот приходит ко мне беременная девушка — есть положение, по которому все беременные обследуются, поэтому среди них высокая выявляемость — в растерянности, говорит, что когда-то обследовалась, всё было нормально. Я понимаю, что она заразилась от мужа, но по закону сказать ей об этом не могу. Приходилось выкручиваться». Говорить о диагнозе пациента Каргаева, по её словам, не могла и коллегам (Раскрытие диагноза пациента в целях оказания медицинской помощи внутри медицинского учреждения допускается — прим. ред.).

В 2016 году Министерство здравоохранения разработало проект закона, который обязал бы людей с ВИЧ-положительным статусом вставать на учёт. Проект раскритиковали, но в начале 2017 года всё-таки создали единый регистр людей с ВИЧ, чтобы оптимизировать закупку лекарств. Информация о положительных результатах тестов на ВИЧ, где бы они ни были получены, в государственных или частных поликлиниках, попадает в СПИД-центр по месту регистрации инфицированного. Но это не значит, что его сразу ставят на учёт, для этого нужно добровольное согласие.

По закону медработники не имеют права отказывать пациенту в оказании медицинской помощи, это касается и людей с ВИЧ. Наказание за нарушение — от компенсации морального вреда до лишения свободы до четырёх лет с лишением права заниматься определенной деятельностью. Оно зависит от степени вреда пациенту.

«Я много раз сталкивалась с отказами врачей оказывать услуги ВИЧ-больным. Какое-то время я тесно работала с гинекологами, не хочу про них ничего плохого сказать, но поначалу у них было очень негативное отношение к таким пациентам, говорили: „Светлана, иди, тут твою привезли“», — вспоминает Каргаева.

Юля Верещагина долго не верила в то, что у неё ВИЧ, надеясь на ошибку сельских врачей. В 2013 году она вернулась в Санкт-Петербург и повторно сдала тест на инфекцию. Убедившись, что её болезнь реальна, Юля стала регулярно проходить обследования и посещать группу взаимопомощи ВИЧ-инфицированных. Ещё через год её муж и друзья из группы убедили девушку начать лечение. Сейчас Юля не скрывает свой диагноз и поддерживает тех, кто не может себе позволить «жить с открытым лицом».

«Я лично знаю тех, кому отказывали в хирургических вмешательствах. Думаю, врачи так себя ведут, потому что часто не знают, что это [отказ предоставлять медицинские услуги] уголовно наказуемо, или просто не относятся к закону серьезно. Второй момент — стигматизация ВИЧ. Особенно это распространено среди врачей старшего возраста. Я заметила, что чем врач моложе, тем адекватнее он реагирует на диагноз. А вот люди постарше бывает даже одергивают руки. Это не очень приятно. Понятно, что брезгливость перебороть трудно, но надо как-то бороться с дискриминацией. Не только запугивать уголовной ответственностью, но и учить не общаться с больными, как с прокажёнными», — говорит она.

Каргаева, напротив, считает, что сейчас отношение к ВИЧ-инфицированным пациентам стало лучше: «Как люди, так и врачи, все разные. Кто-то доброжелательный, кто-то нет. Но, конечно, врачи не имеют права отказывать больному в помощи. И потом, людей с ВИЧ уже так много, что открещиваться от них невозможно, они все наши». Женщина убеждена, что нарушают врачебную тайну чаще всего не врачи и не медсестры, а санитары: «Одна моя знакомая узнала о том, что у нее неоперабельная форма рака, как раз от санитарки. Наркоз начал сходить, к ней вернулся слух. А санитарка в это время мыла полы и рассказывала кому-то, что мою подругу „разрезали и сразу зашили“. Потом врачи делали красивые глазки, говорили ей, что всё будет хорошо. Но их труд уже был насмарку, потому что одна тетенька решила рассказать всё другой. Так не должно быть».

«О таких надо сообщать на работу»

Стигматизируют не только ВИЧ-инфицированных, но и тех, кому оказывают психиатрическую помощь. Лечение в психиатрических больницах окутано множеством заблуждений. Кто-то боится никогда не покинуть больничных стен. Кто-то — что не отделается от клейма до конца жизни, потому что его поставят на учёт.

«Раньше опасались даже больничного листа: одно дело, когда штамп из поликлиники и совсем другое — из психиатрической больницы. Это выдает „проблемы с головой“. Из-за этих опасений многие вынуждены терпеть и страдать, не обращаясь за помощью», — говорит врач-психотерапевт Дмитрий Ковпак. И добавляет, что на учёт в диспансер ставят далеко не всех пациентов. В динамическом наблюдении нуждаются только те, кто страдает от психотических заболеваний (например, шизофрении или маниакально-депрессивного психоза) и представляет опасность для себя или окружающих.

Юрист Дарьяна Грязнова отмечает, что «сведения о факте обращения за психиатрической помощью, состоянии психического здоровья, диагнозе психического расстройства и сведения, полученные при оказании психиатрической помощи, также составляют врачебную тайну. Это установлено в ст. 9 Закона „О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании“. В этом же законе есть норма, которая закрепляет право всех лиц, страдающих психическими расстройствами, на получение  информации о характере имеющихся у них психических расстройств и применяемых методах лечения в доступной для них форме и с учетом их психического состояния. Это важная и нужная норма, но даже на основании этой нормы удаётся ограничивать права граждан и использовать её против гражданина, который обратился за психиатрической помощью. Мы консультировали гражданина, который просил больницу, в которой он когда-то проходил лечение, выдать ему полную заверенную копию медицинской карты и других документов, отражающих состояние его здоровья. Медицинские документы нужны были ему для реализации иных прав. Однако больница выдавала ему только выписки из амбулаторной карты, что, очевидно, не одно и то же. И суды, вплоть до Верховного и Конституционного, не нашли нарушения его прав».

О своём здоровье и лечении люди с психическими расстройствами могут узнать сами, в доступной для их психического состояния форме. Если это невозможно по законным основаниям, информация передаётся их законному представителю. В остальных случаях люди с психическими заболеваниями имеют право на сохранение врачебной тайны. «К сожалению, чья-то злая воля или корысть не могут гарантировать, что о пациенте не узнают посторонние. Хотя с большей вероятностью это не случится, потому что все механизмы направлены на защиту персональной информации», — утверждает врач.

«Механизмы» не сработали, когда в 2015 году 23-летняя Марина (имя изменено по её просьбе) обратилась за медицинской помощью и попала в один из психиатрических стационаров Санкт-Петербурга. Девушку посещали суицидальные мысли. Санитаркой оказалась бывшая коллега Марины по трамвайному депо. «Она [санитарка] заявила, что о таких как я надо сообщать на работу. Меня это крайне расстроило. Врачи считали, что со мной всё в порядке. Просто я попала в сложную жизненную ситуацию, мне был нужен перерыв», — рассказывает девушка. Она сразу же пожаловалась на медработника врачу, но тот убедил Марину, что никто не имеет права официально сообщать на работу о её пребывании в стационаре. Когда Марина упомянула, что санитарка раньше работала в том же депо и у неё осталось там много знакомых, врач предложил «просто по максимуму не обращать внимания».

«Здесь уже ответственность несёт администрация. Это их прерогатива — напоминать сотрудникам о соблюдении конфиденциальности и следить за тем, чтобы эта норма соблюдалась. Большое значение имеет и образование в этико-правовой области. Ведь врачебная тайна — устаревшее название. Она касается любого участника медицинского процесса, в том числе среднего звена (медсестры), младшего (санитары) и даже работников пищеблока. Иногда в силу безалаберного отношения к этико-правовым аспектам они могут нарушить тайну», — объясняет Ковпак.

Спустя две недели Марина вернулась на работу с больничным не из стационара. Но это не помогло — коллеги уже шептались о том, что девушка «лежала в дурке» и «стоит на учете у психиатра». Слухи дошли и до начальства, поэтому вернуться на работу водителем трамвая Марине не удалось. Пришлось согласиться на менее интересную и хуже оплачиваемую позицию кондуктора, а потом и вовсе перейти в другое депо. «Думаю, мой якобы учет — просто повод меня слить. Я очень любила свою работу, надеюсь, смогу на нее вернуться, но уже в другом городе. Жалею только, что даже заявления на санитарку не написала», — говорит Марина.

Подпишитесь на нашу рассылку

«Спасение утопающих — дело рук самих утопающих»

«Ставшая классической фраза из романа Ильфа и Петрова „Двенадцать стульев“ — „Спасение утопающих — дело рук самих утопающих“ — по-прежнему работает в нашей стране. Более активная позиция жертв раскрытия врачебных тайн против произвола могла бы сбалансировать ситуацию. Но здесь нужна правовая поддержка», — считает Ковпак.

Юрист Дарьяна Грязнова отмечает, что врачебную тайну разглашают часто, но точной статистики нет, потому что она не ведётся отдельно. «В КоАП есть только статья 13.14. „Разглашение информации с ограниченным доступом“ (врачебная тайна является информацией с ограниченным доступом), а в УК РФ — статья 137 „Нарушение неприкосновенности частной жизни“ (врачебная тайна относится к личной тайне)».

Чтобы защитить себя, можно написать заявление на нарушившего тайну сотрудника его начальству с просьбой привлечь к дисциплинарной ответственности или обратиться в прокуратуру, чтобы медработник понёс административное наказание. Статья  137 УК «Нарушение неприкосновенности частной жизни» позволяет пойти дальше и привлечь того, кто распространил «сведения о частной жизни лица, составляющих его личную тайну, без его согласия, если эти деяния совершены с использованием его служебного положения», к уголовной ответственности.

Можно обратиться в суд и попросить компенсировать моральный вред. Доказывать, что информацию действительно разгласили, придётся только если медработник не признает своей вины. Помогут свидетели — родители, соседи и коллеги. Если сведения о пациенте опубликовали в интернете, стоит обратиться к нотариусу и заверить это. Если в научной публикации, надо снять с неё копию. Доказывая нанесённый моральный вред, нужно рассказать о последствиях, — например, у пациента испортились отношения с родителями, он был вынужден посещать психотерапевта, принимать лекарства, что обошлось ему в определенную сумму. Значение имеют и эмоциональные переживания человека, попавшего в такую ситуацию.

«Смотря что под врачебной тайной понимать»

«Если бы ситуация повторилась, я бы поступила точно так же. А начальство… Бог им судья!» — Елена просит не указывать её настоящее имя, должность и город проживания. Шум вокруг неё не стихал несколько месяцев, и только недавно она смогла вернуться к спокойной работе в больнице.

В апреле этого года в кабинет Елены забежал мальчик. Дрожа от холода и плача, он пожаловался врачу, что его избивает отец. Коллега продолжила работу, а Елена увела ребёнка в регистратуру, где за чаем с сушками выслушала его историю. Врач позвонила директору школы, где учился мальчик, но тот сказал, что подобных историй у них много, и посоветовал Елене «не брать в голову». Потом были два звонка в полицию и начальству больницы. «Полиция долго ехала, а у начальства был обед. Я не хотела обращаться в органы опеки, потому что пришла бы какая-нибудь тётя Маша, попросила бы не выносить мозги, и передала ребёнка отцу, который избил бы его с большей силой. В то же время, у меня шёл приём, надо было работать. И я решила обратиться в СМИ», — вспоминает врач. На следующий день в местной газете вышла статья, в которой рассказывалось об избиении мальчика — его имя, возраст и другие данные приведены не были. Но это не помогло: Елену вызвали в администрацию и обвинили в разглашении врачебной тайны.

«Тут смотря что под врачебной тайной понимать. Одно дело — сказать, что у условного Паши Иванова венерологическое заболевание. Совсем другое — когда нужно спасти ребенка. Начальство долго промывало мне мозги, кричали даже из-за того, что я мальчика накормила. Но в той ситуации я действовала как мать и врач», — объясняет Елена. Согласно внутреннему распорядку больницы она не имела права принимать какие-либо действия без одобрения администрации. «Но бывают экстренные ситуации, в которых не до начальства. Надо оказывать помощь, а не о приказах думать. У нас многие боятся потерять работу, поэтому не ввязываются в такие истории. Все коллеги, конечно, меня поддерживали, но молчали. А я такой товарищ — молчать не буду».

Елена рассказывает, что под неё начали «копать»: все истории болезней, которыми она занималась, отправили на проверку. Ошибок в работе врача не нашли, но всё равно лишили зарплаты за месяц. Пока одни «поливали женщину грязью», другие с намёком спрашивали, не страшно ли ей ходить по улицам одной. Через месяц дело дошло до областной администрации, затем подключилась прокуратура. Елену оправдали, и она продолжила работать в той же больнице, больше идти было некуда: «Во-первых, город маленький, и медицинских учреждений в нём немного. Во-вторых, я уже в том возрасте, когда поменять место работы непросто».

Елена считает, что вышла из этой истории «победителем, хотя и нажила врагов. Сейчас мы с начальством не обращаем друг на друга внимания. Возмущает только то, что я спасла ребенка, а меня за это обвинили. Кстати, в этой истории мальчиком никто не интересовался. Насколько я знаю, его заставили признаться в краже 500 рублей у отца. Потом он какое-то время жил у тёти, а после вернулся домой. Его отцу пригрозили, что если он еще раз коснётся ребенка, ему будет плохо. Это последнее, что я знаю».

текст: Кристина Сафронова
Иллюстрации  и вёрстка: Николай Овчинников
Редактор: Ольга Дмитриевская