Последний крупный митинг, на котором задержали больше тысячи человек, прошел 26 марта 2017 года. После акции «Он вам не Димон» появились несколько уголовных дел о применении насилия к представителям власти. По этой статье осудили строителя Станислава Зимовца, который на митинге бросил кирпич — и попал в росгвардейца. 23 июля он вышел на свободу после двух лет в колонии. Татьяна Торочешникова поговорила с Зимовцом и узнала, как он отбывал срок, что собирается делать дальше и что думает о нынешних протестах.

Поделиться в социальных сетях:

Станислав Зимовец был арестован 1 апреля 2017 года после антикоррупционной акции «Он вам не Димон» 26 марта 2017 года. По версии следствия, Зимовец на митинге бросил фрагмент кирпича и попал в росгвардейца Владимира Котенева, который заявлял, что от удара испытал физическую боль. Сначала Зимовца оштрафовали по административной статье о нарушении порядка проведения публичных мероприятий, но потом возбудили уголовное дело по 318 ст. УК РФ о применении насилия к представителю власти.

Сначала интересы Зимовца, которому не давали связаться с родными, представлял адвокат по назначению. Адвокат уговорил его согласиться на особый порядок рассмотрения дела (режим рассмотрения, при котором обвиняемый признает вину, а суд не рассматривает доказательства и назначает ему не больше 2/3 максимального срока по его статье — К29). Только накануне суда в дело вступила адвокат Светлана Сидоркина, после этого Зимовец отказался от особого порядка и признания вины.

20 июля 2017 года ранее несудимый Зимовец получил два с половиной года лишения свободы по статье с максимальным сроком пять лет. Правозащитный центр «Мемориал» признал Зимовца политзаключенным.

— Митинг 26 марта был для тебя первым?

Это был [мой] второй крупный митинг. Первый раз я ездил в Новохоперск — [на митинг] против строительства перерабатывающего завода.

— Ты приехал в Москву специально?

Я работал в Ногинском районе, у нас там был объект, мы занимались внутренней отделкой. Я, конечно, следил за новостями, и поехал посмотреть, мне было интересно. Я рассчитывал, что никуда лезть не буду и не задержат. Не ожидал, что все так получится — просто хотел посмотреть, потому что вообще не верил, что соберутся люди.

— Как тебя задерживали?

После того, как я за человека заступился, я не собирался убегать. Потом змейка космонавтов пошла в мою сторону, а сзади был провокатор. Он меня толкнул в эту колонну — и все, меня задержали. Помяли немного, но несильно. Потом меня привезли в отделение, [составили] протокол и отпустили. Я-то думал, максимум штраф будет. Через три дня я вернулся на работу, и ночью приехали ЦПЭ и СОБР. Я думал, это сон, пока не услышал: «Так, лицом на пол».

— Тебе сразу сказали, в чем тебя обвиняют?

Нет, они вообще думали, что я какую-то организацию представляю и разочаровались, что я сам по себе был. Они думали, что это планируемая акция была, а я просто не мог остаться равнодушным — взял кирпич и попал в ягодицу сотруднику ОМОНа.

Фото: личная страница «Вконтакте» Станислава Зимовца

— У тебя был адвокат?

Мне даже связаться не дали ни с кем. Я целый месяц брал 51-ю статью (отказ свидетельствовать против себя — К29). Следователь набирал номер, потом скидывал и говорил: «Вот мы позвонили и не дозвонились, твое право использовано». Я [адвоката по назначению] спрашивал: «Что такое особый порядок? Я могу обжаловать потом?». Она мне: «Да, конечно. Ты признаешься просто, что у тебя не было намерения». Я вообще не разбирался в делах судебных, не сталкивался с ними, и поверил, дурак, этому недоадвокату.

— Когда появилась Сидоркина (Светлана Сидоркина, адвокат Зимовца от правозащитной организации «Агора» — К29)?

За день до суда. Я уже согласился [на особый порядок], потому что меня месяц мурыжили. В 7 утра вывозят в автозаках, в этом стакане одноместном, в нем где-то 40 на 50 [сантиметров], и холодно еще. В обед привозят к следственному комитету, там в машине сидишь, ждешь, пока следователь тебя вызовет — и так каждый день в течение месяца. Я уже отчаялся, что не будет адвокатов, я один, никому нафиг не нужен — и тут появляется Сидоркина.

Оказывается, мои родственники начали беспокоиться, куда я делся, да еще у них в Волжском обыски проводили, кучу вещей изъяли, угрожали, что будете лезть — посадим вас тоже. Они связались с московскими правозащитниками, и те меня нашли. Я сразу отказался [от особого порядка], как Сидоркина появилась. В лагере я понял, что они многих заставляют брать особый порядок. Они говорят: «Да это условно, по минимуму получится, ерунда», а на самом деле судьи понимают, что люди не смогут обжаловать, они признали вину — и им можно впаять сроки по максимуму.

— Чего ты ждал от суда?

Я думал, что ущерба никакого не было [ОМОНовцу]. Он на тренировках больше синяков зарабатывает. Думал — год максимум или условное, я был не в курсе этой системы. Я больше интересовался выборами, экологией, общественной жизнью. Думал, что меня уведет — но нет, не увело, пришлось все это изучить.

Видео: Грани.ру

— Как тебя приняли в лагере (Зимовец отбывал наказание в ИК-12 города Волжский Волгоградской области — К29)?

Заключенные делятся на мужиков — порядочных — и красных, кто с администрацией работает. Я понимал, что надо выбрать сторону и выбрал мужиков, чтобы с администрацией не иметь ничего. В карантине не принято было делать зарядку. Это формальность, но они [сотрудники колонии] за это избивают. Я сказал: «Я не буду [делать], что я вам, собака дрессированная?». Ну и меня повели. Повалили вчетвером на пол, сняли обувь и начали бить по пяткам. Я хотел до правозащитников дотянуться, чтобы начальника лагеря высушили (наказали — К29), но зеки сказали — это золотой человек, а что бьют нас — неважно. Если его снимут из-за тебя, мы тебя сожрем.

— В лагере начальство знало, что ты политический?

Им пофиг. Они не знают, что это такое, пока начальство не приедет. Через полгода приехало начальство и [сказало] им: «А почему у него надзора нет? Он должен быть склонен к побегу». И меня потом каждый день проверяли, ночью фонариком светили в лицо.

— Какие отношения у тебя с зеками сложились?

Нормальные. Когда ты с карантина приходишь, тебе задают вопросы, и если ты на воле не делал нехороших вещей, все нормально. Там пытаются человека приспособить к каким-то делам. Я художником устроился — рисовал портреты с фотографий девушек и родителей, иконки нарды разрисовывал. В мастерской я до позднего вечера сидел, там наш маленький мирок был уютный, который мы сами создали: сотрудники туда почти не ходят, коллектив творческий — там совсем другое общение.

— Тебе что-то присылали?

Да — письма, открытки. Я так благодарен людям за поддержку. Администрация опасается такого внимания общественного — особенно, когда из-за границы.

— Нужно ли это внимание?

С одной стороны, если ты никуда не лезешь и хочешь спокойно просидеть — тебе лучше на дно лечь, чтобы никакого внимания. Но я вот получил этот надзор. В принципе, лучше пусть внимание будет. Надзор — это единственный минус.

— Почему тебе не дали УДО?

Они просто сажают в ШИЗО и все — никакого УДО. Я собирался [его просить], они узнали и закрыли меня — формально за то, что я распорядок дня нарушил. Весь барак спит до 8, а в 6:20 пришел сотрудник, меня одного разбудил — и все, ШИЗО.

— Что самое тяжелое в колонии было для тебя?

Распорядок дня самое тяжелое — эти походы в столовую, проверки по часу каждый день. Режим очень сильно угнетает, слабые люди там ломаются.

Фото: личный архив Станислава Зимовца

— Как ты думаешь, за то время, что ты в колонии провел, что-то изменилось?

Митинг [прошедший 27 июля] гораздо жестче подавляли по сравнению с 26 марта, но он и более интересный был, потому что люди не стояли, они ходили по Москве, маневрировали, уже какой-то прогресс я вижу. Но я разочарован тем, что на 14 миллионов [жителей] в Москве вышли всего 20 тысяч. Прогрессивный город — им что, плевать на свое будущее?

— Ты ждал, что люди станут более активными?

Конечно, я надеялся, что не просто так не признал вину, что что-то поменяется. Как-то неприятно осознавать, что ты впустую потратил два с половиной года. Мы сидели в лагере, слушали «Эхо Москвы», когда митинги были, и [переживали]: «Ну, давайте, люди! Когда все это закончится?».

— Что ты собираешься делать дальше?

Надо восстановить все документы — и я хочу уехать, если честно. Второй раз я не хочу садиться, а ждать тоже как-то не могу. В этой стране много перспектив, но мы теряем их из-за политики этих уродов. У человечества большой опыт борьбы за права, но мы почему-то не берем его и пытаемся найти свой путь непонятный. Если сравнивать с Украиной, то у них было гражданское общество, а у нас нет — вот в чем проблема. Нам нужно просвещать людей, надо, чтобы они начали вливаться в политику, чтобы поддержка масс была. И конечно, выходить — но не так, а чтобы не на одну ночь. Вот вышло 20 тысяч даже — для Москвы это мало — но люди, которые были рядом, заинтересуются, это гораздо больший стимул, чем интернет. Они узнают, что их лишили выбора, спросят себя: «А почему я не вышел?» — и, может, в следующий раз выйдут. Нужно объединяться. Я заметил эгоизм во многих активистах — например, ЛГБТ и националисты устраивают митинги, и у всех свои лозунги. Это провоцирует и тех, и других. ЛГБТ не будут поддерживать националистов, и те к ним не придут. Зачем это нужно? Вы должны прийти к общему знаменателю, а не тянуть на себя одеяло, это контрпродуктивно.

— Сейчас бы ты пошел на митинг?

Я бы пошел, если бы увидел, что он не разовый, что действительно не один день — я бы рискнул еще раз. Но я устал разочаровываться.

Интервью: Татьяна Торочешникова

Поделиться в социальных сетях:

Читайте текст К29 «Паразиты, клопы и дубинки: к чему приведут московские протесты», подписывайтесь на рассылку, помогайте