Ведущий научный сотрудник Института проблем правоприменения Европейского университета Кирилл Титаев объясняет, почему государство занимается совсем не тем, чем нужно, когда ставит рамки в метро и аэропортах.

«Явный избыток мер безопасности»

— Есть важная история, которую надо понимать: меры безопасности имеют три разных функции.

Первая — это превенция: то есть, когда работает само наличие мер. Если мы видим рамки, мы не будем пытаться пронести автомат Калашникова. Если мы видим, что висит камера, мы будем более аккуратно воровать.

Вторая функция — это собственно срабатывание. Она чаще касается несознательных вещей. Ситуация, когда человек осознанно пытается что-то провезти, а ему это не удаётся, — крайне редкая, чаще человек по глупости пытается взять в ручную кладь баллон сжатого газа, который может лопнуть, — и такое вылавливается на предполётном досмотре. Это разумно и правильно. Предполётный досмотр более-менее логичен, потому что предметов, которые реально создают опасность, много, гражданин об этом знает не очень хорошо, но хорошо об этом знает служба авиационной безопасности.

Третья функция — это последующее раскрытие преступлений или их предупреждение оперативными способами. В России эти три функции очень сильно путаются — и на уровне риторики официальных властей, и в головах людей, но людям это позволительно, а властям не очень. Я не поручусь, что это тотальная история, но по крайней мере, от двух человек, которые связаны с раскрытием преступлений, слышал страшный вой по поводу кампании [по запрету] мессенджеров, потому что благодаря ей реальные преступники сильно повысили секьюрность своей работы, и то, что раньше пересылалось просто электронной почтой и было чуть ли не на открытых форумах, ушло в телеграм, в ТОР, в блэкнет, и так далее.

Кирилл Титаев (фото: просветительский фестиваль «Кампус»)

В нашем случае есть явный избыток мер безопасности, которые призваны предупреждать фактом своего существования. Каждый из нас сталкивался, наверное, с ситуацией, когда в метро просят просканировать сумку [с ноутбуком], причём с этим же ноутбуком мы шли вчера и нас никто ни о чём не попросил. С одной стороны, здесь есть важный компонент: в очень хороших системах, например, в аэропортах, протокол [проверки] каждый день чуть-чуть меняется: сегодня нужно выкладывать ноутбук, завтра не нужно, сегодня его нужно включать, завтра не нужно.

Вы наверняка могли заметить, что в течение недели, например, есть осознанные мелкие изменения. Если злоумышленник поинтересовался, как работает система аэропорта, а это открытая информация, то он знает, что есть примерно 30 маркёров, на которые там обращают внимание. Отслеживать их все каждый день невозможно — вы остановите работу аэропорта. В среднем проверяется пять, но разных: сегодня одно, завтра другое. И злоумышленник не знает, на какой сет он попадёт. Это важная хитрость, которая делает систему работающей и гораздо более эффективной. Эта политика разработана где-то в 70-е годы, и с тех пор применяется более-менее везде. И это правильно, эта превенция работает очень хорошо.

— Лучший пример — Израиль?

— Израиль нельзя брать в пример совершенно. Во-первых, это воюющая страна. Во-вторых, это страна, которую нельзя оценивать с точки зрения экономической оправданности, потому что мы понимаем, что израильская экономика умрёт без внешних вливаний, которые идут на военные цели. Израиль и Армения — это не примеры для нас. Это воюющие страны, мы не можем на них ориентироваться. И то, что там продолжаются успешные террористические атаки, говорит, что это не панацея.

— Но не в авиации?

— Если вы поставите себя на место террориста, понятно, что захват воздушного судна — это яркая, хорошая акция, но она требует безумных инвестиций, в то время, как можно положить кучу народу, просто въехав в толпу. Соответственно, большой вопрос, насколько эта угроза там сейчас реалистична. Люди, которые пишут про терроризм, говорят, о том, что там на уровне самих террористических групп захват воздушных судов очень сложен, требует гигантских инвестиций и легко проваливается, поскольку нужна огромная координированность. Грубо говоря, мы не знаем, насколько террористы пытаются это делать, то есть, предупреждаем мы реальную угрозу или воображаемую.

«Никто никогда не задумывается об эффективности»

— В чём проблема с теми же рамками: мы их поставили, они защищают нас от чего-то, но эти дополнительные проверки — куча людей, которые за ними следят, сканеры — это совершенно избыточное расходование средств и трата человеческих ресурсов. Не говоря уже о том, что это сильно сбивает самих людей: они понимают, что заняты абсолютно бессмысленной работой. Попробуйте вечером, в конце смены, когда у них план уже выполнен, пронести, скажем, перфоратор — это килограмма четыре хорошего качественного металла, то есть полтора автомата Калашникова. Вы скорее всего его пронесёте и вас не досмотрят. Это — не очень работающая вещь. Одновременно непонятно, почему они привязались к металлу, если подавляющее большинство взрывчатых веществ имеет неметаллическую природу.

Большая проблема, о которой я всегда говорю, в том, что эти решения принимаются не экспертами. Они принимаются быстро, внезапно и являются скорее символическим ответом, чем содержательным. Никто никогда не задумывается об эффективности этих мер. Жалко, что люди, которые у нас занимаются этим профессионально, почти не говорят публично. То есть, у силовиков корпоративная этика превыше здравого смысла, и это печально. Мы не настолько богаты, чтобы тратить столько на символические меры, не говоря уже о том, что в отдельных случаях это создаёт наоборот дополнительные риски.

Взрыв в московском метро 29 марта 2010 года (фото: Пятый канал, Lenta.ru)

Мой любимый кейс — это предварительный досмотр во всех аэропортах России, которого нет нигде, включая воюющую Армению. Это полнейший абсурд: мы создаём гигантскую пробку, то есть — идеальную ситуацию для террориста. Такое ощущение, что люди долго думали, как бы облегчить жизнь террористам — и придумали. Сейчас эти толпы — гораздо более серьёзные чем та, в которой сработало взрывное устройство в Домодедово. С того момента, как создаётся толпа, это действие [досмотр] утрачивает смысл — нам более-менее всё равно, где нас взорвут: до досмотра или после. Соответственно, произошло снижение общей секьюрности, измеряемой как инвестиции террориста, необходимой для уничтожения одного объекта; то есть, риск для нас вырос.

— Это кажется довольно очевидным, почему тогда досмотры по-прежнему есть?

— Потому что для этого надо признать ошибочность политического решения. На вокзалах то же: если обычно люди там рассеяны, то здесь нам создают гигантскую пробку. Утром или вечером перед Московским вокзалом хвосты, потому что у нас оборудование, которое имеет сдерживающую функцию, начинает использоваться как будто бы для реального досмотра.

Подавляющее большинство превентивных мер должно быть невидимым. Здесь в России есть две проблемы. Во-первых, реальный технический уровень, которого мы не знаем, что, впрочем, более-менее нормально, потому что мы установили, что эта группа мер безопасности должна быть скрытой. Это знают специалисты, и мы вынуждены им доверять. В той части, о которой мы знаем, есть камеры видеонаблюдения, и здесь [мы видим] тотальное недоиспользование и очень низкую квалификацию персонала.

Камера на выявление правонарушителя работает тогда, когда за ней стоит живой человек, который смотрит на то, что она передаёт. Без этого она становится просто ещё одним аргументом «против» для человека, который сомневается, совершать правонарушение или нет. В таком качестве она тоже полезна, но для реального выявления [правонарушений] за ней должен кто-то смотреть. У нас же в основном — нецентрализованное хранение, сложный доступ [к файлам], дефицит операторов и их низкая квалификация и низкая координация между оператором и сотрудником правоохранительных органов.

— Персонал должен иметь какую-то специальную квалификацию?

— Нет, это история про то, что люди должны быть натренированы. Они в большинстве своём не проходят специального обучения. Во-первых, нет координации с реальными действиями, то есть просто человек сидит перед камерой и сидит; во-вторых, они достаточно часто ротируются. Это большая проблема.

В историях с расследованиями тоже большие проблемы, потому что это оборудование плохо содержится и плохо хранится. Предположим, у нас убили человека под камерами. Нам нужно достать запись с камеры, убедиться, что на ней что-то видно, и как-то это использовать в расследовании. Оборудование у нас низкого качества — даже когда это государственная система «Безопасный город» — и очень часто не настроено. Система программирования работы камеры довольно сложная. Камера, замечая движущийся объект, должна фиксировать лицо, приближать картинку, потом отходить на общий план и вести этот объект в поле своего действия. Если возникает скопление движущихся объектов, нужно смотреть особенно внимательно, вылавливая лица всех по очереди.

Последствия теракта в Петербурге 3 апреля 2017 года (фото: Политика Сегодня)

Я наблюдал в одном из небольших городов такую ситуацию: купили отличное оборудование, эксперт поставил его в совершенно правильном месте — это был такой парк-ресторан, где регулярно случались драки и потом нельзя было ничего понять. Камера эту проблему отлично решала, в том числе — в ночное время. И они её не настроили. Она просто брала всё общим планом, приближаешь — видишь пятно серенькое. И это не единичная проблема. После того, как камера смонтирована, нужны специальные люди, которым надо отдельно заплатить, и вообще надо понять, как в том анекдоте: «А что, так можно было?».

Очень плохо с хранением и передачей данных. Между взрывом в [питерском] метро и появлением видео счёт шёл, судя по всему, на десятки минут — при том, что это метрополитен, к его хранилищу у полиции, по идее, должен быть прямой доступ, и когда локализовано место, всё должно выгружаться моментально в автоматическом режиме.

Есть истории успеха, но в подавляющем большинстве случаев это требует буквально приезда с отдельной флешкой, выгрузки, загрузки на другой компьютер, просмотра, и так далее. Соответственно, это неработающие системы с непонятными хранилищами и очень короткими сроками хранения — то есть, большая часть возможностей не используется.

И наконец, наши правоохранители не очень умеют и любят с этим работать. У нас достаточно низкий уровень регистрируемой преступности в душевом выражении — в три раза меньше, чем в Германии, на 100 тысяч жителей. Полиция у нас не очень любит с этим работать, и граждане это понимают.

— То есть проще не возбуждать дела?

Сначала гражданам проще не идти, потом полиция старается по мере возможностей не принять и не возбудить дело. В результате при гигантской полиции общий вал преступлений, которые уходят в суд, у нас не очень большой. Соответственно, гораздо легче набить раскрываемость простыми вещами, которые не требуют ходить разбираться с камерами, определять правовой статус записи, легализовывать её, приобщать к материалам уголовного дела.

Сколько людей становятся жертвами преступлений и обращаются в полицию?


По результатам репрезентативного опроса у нас жертвами преступлений становятся примерно 8 миллионов человек в год. Из них в полицию идёт примерно половина. По половине от этой половины возбуждаются уголовные дела. Вот такая вилка: 1 миллион дел в суде, 2 миллиона преступлений, 4 миллиона обращений, когда человек реально считает себя жертвой преступления — и скорее всего, обоснованно — и ещё 4 миллиона тех, кто вообще не пошёл в полицию.

В Германии просто ниже латентность на всех этапах. То есть, обращаемость, то, что называется reporting rate, там в районе 80%, а registration rate в районе 75%. У нас при таком раскладе было бы 6 миллионов преступлений, то есть, примерно немецкий уровень. Но связываться со сложными делами, повышать свои навыки работы с техникой, со сложными механизмами дополнительной секьюритизации — у нашей полиции особо нет мотивации.

— С точки зрения обывателя рамки в метро кажутся неэффективными, но думаю, убрать их большинству не захочется, почему?

— Это спорный тезис. Есть психологический эффект, но важно понимать, что они не то чтобы тотально бесполезны. Можно говорить о том, что вклад рамок, мягко говоря, скромный. Мы не можем точно сказать, что его нет. Мы знаем, что предварительный досмотр в аэропортах — это точно вред, потому что дополнительные риски стопроцентно превышают выигрыш, а с рамками в метро — непонятно.

— Как меряется эффективность?

— Очень плохо, почти никак. Это не только российская ситуация, она везде плохо меряется, потому что из редких событий не получается нормальной статистики. В целом понятно, что количество совершившихся преступлений — довольно плохой измеритель, потому что мы не можем впрямую сказать, как несовершённые преступления связаны с мировой безопасностью.

— То есть всё, что делается [в плане обеспечения безопасности], делается вслепую?

— В большой степени это так. Из того, что не делается, а обязательно нужно — оценивать ущерб от секьюритизации. С теми же рамками очень просто: берём и считаем стоимость рабочего времени этих людей, стоимость оборудования, стоимость нашего времени, которое ежедневно на это тратится, потому что каждую минуту, которую вы простояли в очереди, вы могли бы отдыхать или работать. И то, и другое — инвестиции в рабочую силу, вполне экономически измеряемые категории. После этого задаёмся вопросом: это стоит столько, а каков предельный масштаб отведённой угрозы? Это очень жестокая математика.

— Наверное, вообще нельзя жизни посчитать?

— Можно, государство у нас регулярно считает. Компенсация за одного человека — миллион рублей. Понятно, что на самом деле всё немного иначе. Есть довольно большое количество моделей, которые рассчитывают стоимость человеческой жизни, и это, конечно же, не миллион, а гораздо, гораздо больше. Есть британский опыт: компенсация семье, которая выплачивается убийцей, это все деньги, которые человек не заработал, плюс моральное что-то сверху; компенсация государству — налоги, которые человек не заплатил.

У нас средний гражданин зарабатывает с учётом налогов около полумиллиона рублей в год. Средний возраст убиваемых — в районе 30 лет, при возрасте дожития в 30 лет это 15 миллионов рублей. Пускай мы накидываем ещё столько же на моральный ущерб — это 30 миллионов рублей. За год в террористических актах погибает в среднем порядка 100 человек — получается три миллиарда. Вот, условно говоря, цена той опасности, от которой мы защищаемся. При этом понятно, что только в Петербурге рамки, конечно, обошлись больше, чем в три миллиарда.

К сожалению, в полном объёме эти вещи не реализуются ни одной страной мира, но публичная дискуссия о том, сколько стоит безопасность, очень важна. Мы должны понимать, что за эту безопасность мы каждый день платим, причём не только своим временем, своими налогами и ценой билета в метрополитене. Если мы создаём сверхжёсткий режим безопасности в аэропорту, это распространяется не только на пассажиров, но и на грузы — то, что летит к нам самолётом, становится на прилавке чуть дороже.

— Есть ли примерное понимание того, как складывается бюджет на эти меры?

— Нет. Мы знаем, что самая большая доля расходов — это зарплаты. Мы видим, что вся засекреченная часть бюджета по графе «нацбезопасность», где не только техника, а её разработка, секретные спецмероприятия и так далее — меньше, чем зарплаты, которые в незасекреченной части, но это всё, что мы знаем. У нас вообще очень корявая бюджетная роспись.

Мы уже неоднократно рассказывали о засекреченном российском бюджете.

«Самое нелепое, что у нас было — это досмотр на входе в аэропорт»

— На какие страны стоит ориентироваться?

— Главное — не ориентироваться на плохие примеры, которые часто обсуждают. Ни в коем случае нельзя ориентироваться на Израиль — во-первых, это воюющая страна. Во-вторых, это несамостоятельная экономика. Армию размером с израильскую не может себе позволить ни одна страна мира. В Израиле очень развитая экономика, безусловно, уже третьего поколения, но всё равно — она не вытянула бы эту машину армии и безопасности. Израиль и Армения — это не примеры для нас. Это воюющие страны, мы не можем на них ориентироваться. Нельзя ориентироваться на США, это очень несекьюрная страна во всех смыслах с довольно неэффективной полицией.

— Эффективность полиции в чём измеряется?

— Это скорее экспертная оценка, по количеству ошибок первого и второго рода — то есть, непойманных преступников и наказанных невиновных. Это страна с неплохой судебной системой, но с очень предвзятой системой уголовной юстиции по отношению к чернокожим и социальным низам, очень волюнтаристской во многих вещах.

Хороший пример — страны Западной Европы. При этом важно понимать, что в Северной Европе, и особенно в Скандинавии, принципиально другой уровень культуры безопасности, и не заимствовать то, что нам пока, условно говоря, не по зубам. Мы не должны применять секьюрные правовые технологии, которые на два поколения дальше, чем мы можем себе позволить. В целом ориентир — это Германия, Франция; опыт, который считается достаточно успешным в этой части, есть у Чехии.

— Чего нам не хватает?

— Доступности данных. У нас очень трепетно относятся к записям из публичных мест, в доступе к которым нет вообще ничего криминального. По идее, все камеры системы «Безопасный город» должны быть доступны каждому жителю, потому что они стоят в общественных местах. У нас пытаются засекретить это всё, что в общем — тотальный бред. Камера, установленная в публичном месте, должна вещать в интернет и может просматриваться абсолютно кем угодно.

— Про систему распознавания лиц давайте поговорим, это отдельно от камер?

Да. Это важная история, но никто не понимает пока, как это будет работать.

— Основные плюсы и минусы можно выделить? Не будет ли это использоваться на оппозиционных митингах?

Это совершенно обратная логика. Неужели вы думаете, что на оппозиционных митингах они сейчас не используются? Вы сейчас рассуждаете в той же логике, в которой находятся запретители телеграма: если это используется для плохого — давайте не делать этого вообще. Они всё равно всегда будут использоваться для плохих целей. Если вы залогинены в гугле с телефона, то все ваши перемещения и так известны гуглу. До тех пор, пока вы живёте более или менее обычной жизнью, нет ничего страшного в том, что эта информация появляется — она и так есть. Когда вас захотят вести целевым образом — это и сейчас можно сделать.

— Вы видите какие-то перспективы?

— Я не очень понимаю техническую сторону вопроса. Я слышал от равноуважаемых экспертов оценки с очень большими разрывами — от того, что это потребует вычислительных мощностей стоимостью в половину российского бюджета, до того, что это вполне недорого и реалистично.

— Вспомните самые нелепые меры после терактов?

— Ну, самое нелепое, что у нас было — это досмотр на входе в аэропорт, потому что это мера, которая работает явно во вред, и которая по сути нереализуема. Вы можете посмотреть колонку нашего сотрудника Дарьи Кузнецовой в соавторстве с нашим ректором Николаем Вахтиным про то, как это работает на севере — [эти меры] фактически закрыли санавиацию для севера. А так — мелкий временный абсурд, как видите, не страшен. Другой вопрос, когда это что-то большое, дорогое и надолго, а мы продолжаем делать вид, что это нужно и что это работает.

Теракт в аэропорту Домодедово (фото: youtube.com, mk.ru)

— Какие меры из тех, что есть сейчас, больше всего угрожают праву на частную жизнь?

— Больше всего праву на частную жизнь угрожает, как это ни странно, наше с вами стремление к удобству и комфорту. Если вы стремитесь защитить всё, у вас есть такая возможность: пользуйтесь браузером ТОР, храните всё в зашифрованном виде, перемещайтесь по городу с накинутым капюшоном, выкиньте телефон — понятно, что так никто не делает. Большинство из нас будет оставлять широченный цифровой след, который доступен всем, и так будет теперь всегда. Но есть большая разница между доступностью и ответственностью за опубличивание. Должна существовать ответственность за опубличивание информации, а не за её сбор. Её будут собирать, с этим ничего не сделать. Если правоохранительные органы захотят о нас что-то узнать, они узнают — это то, с чем придётся смириться. Другого будущего у меня для вас нет.

— Есть тенденция, что мер безопасности становится всё больше?

— Да, и это очень большая проблема. Давно понятно, что какие-то вещи не работают. Взрыв в питерском метро — это повод убрать рамки: понятно, что они не защищают от того, от чего должны.

— Как обычному человеку отличить работающие меры от неработающих?

— Посчитать. Прикинуть, сколько это стоит и от чего нас это защищает. И потом задаться вопросом — защищает ли. Моя «любимая» история — нападение на Татьяну Фельгенгауэр: после него стало понятно, что это тотально не работает. Мы можем, условно говоря, сто тысяч вахтёров уволить завтра, и от этого станет всем только лучше. Это иллюзорная секьюритизация.

— Что бы вы спросили у тех, кто занимается мерами безопасности?

— Я бы спросил у них, как сделать так, чтобы их мнение могло звучать публично. Несколько человек в правоохранительных органах и транспорте, с которыми я общался, понимают, что это абсурд. Им не хватает того, что называется политическим мандатом, чтобы что-то отменить или убрать. Эта модель транспортной безопасности вводилась по инициативе тогдашнего президента, который сейчас председатель правительства, и они не могут прийти и сказать: «Давайте всё отменим к чертям», потому что их не поймут. Их аргументы сложные и требуют вникания, а аргументы противников простые.

— Вы бы про что в первую очередь рассказали этим людям, про экономическую нецелесообразность нынешних мер?

— Они сами отлично рассказывают про экономическую целесообразность. Они меньше об этом думают, но они понимают, что это неэффективно с точки зрения заявленных целей. Это выводит нас на обычную историю про то, что система, в которой нет сменяемости власти, имеет тенденцию к накоплению ошибок. Возможно, если бы кто-нибудь донёс до первого лица всю эту проблематику, первое лицо сказало бы: «Да, отменяем». Нет клинических идиотов у нас сейчас во власти. Но рисковать с донесением этой истории никто не будет, потому что понятно, что с этими первыми лицами нам ещё жить, жить и жить. Приходить к ним с такими инициативами — это неудобно: может, повезёт, а может, и нет.

Интервью: Татьяна Торочешникова