Видео

Армен Арамян (без биониклов): новые левые, студенческое движение, журнал DOXA

Кто такие «новые левые»? Что происходит в российском студенчестве? Зачем молодым людям жить в России? Герой нового выпуска нашего YouTube-проекта «Команда» — Армен Арамян, редактор журнала DOXA, социалист и, конечно, духовный лидер биониклов. Ведёт беседу Кирилл Мартынов, философ, редактор отдела политики «Новой газеты». Конферансье выпуска — не кто иной, как Владимир Соловьёв

— Вам же могут сказать: главное — чтоб Путина не было, а в остальном всё будет в порядке. Вы согласны с такой постановкой вопроса?

— Я абсолютно с ней не согласен по многим причинам. Во-первых, это только способ восприятия реальности. А главная причина состоит в том, что этот тезис никого полностью не убеждает: нельзя построить некую оппозицию режиму, основываясь только на противодействии какой-то одной персоне и элите, которая её окружает. Это не то, что для большинства наших сограждан является жизненно важным и не то, что соотносится с их жизненными проблемами и с теми проблемами, с которыми они сталкиваются при взаимодействии с государством.

— Можете выделить три проблемы, которые с вашей точки зрения, для России являются фундаментальными?

— Самая главная проблема — это сильное неравенство в доходах. Вторая проблема — это патриархат, наверное, угнетение женщин, домашнее насилие, системное насилие против женщин и против ЛГБТ-персон. И третья, допустим, проблема с экологией. Например, тот факт, что наше государство никак не выражает стремление каким-либо образом заботиться об экологическом состоянии страны. Мы вообще никак не включены в мировую дискуссию о глобальном экологическом кризисе, который происходит во всех странах. Мы в эту дискуссию практически не включены: если школьники по всему миру ходят на забастовки и эта дискуссия как минимум может происходить, то в России эта дискуссия, мне кажется, очень ограничена, и даже в независимых медиа она освещена недостаточно.

— Ну это просто никто не читает, могу я вам сказать. Вы можете сколько угодно писать про экологические проблемы, но пока не появилось условного кратера, куда бы смыло целый населённый пункт, про это никто читать не будет.

В 2019 году мы делали дебаты с вами и Егором Жуковым. У них были, мне кажется, образовательно-развлекательные задачи. И если я правильно помню, вы начинали те дебаты с многочисленных оговорок о том, что вы не уверены, можете ли называть себя левым. А вот прошло полтора года, и уверены ли вы сейчас, что можете называть себя левым? И вдогонку здесь ещё бы один вопрос задал: три проблемы, которые вы перечислили выше, — неравенство и бедность, патриархат и неравенство, а также экология — видите ли вы здесь некую проблему редуцировать эту последовательность проблем к некоему марксистскому или постмарксистскому канону, где источником любого угнетения, включая и экологическое, и гендерное, являются экономические процессы?

— Я, кстати, не помню хорошо, что было на тех дебатах, и почему я с такими оговорками мог называть себя левым. Сейчас я вполне определённо могу называть себя левым. И отвечая на второй вопрос, я даже не знаю, что добавить.

— Но сейчас я обязательно уточню, что значит — быть левым? Правда, это может превратиться в перечисление проблем, однако так мы, может быть, выйдем на оптику.

— Я не считаю достоверной схему о том, что любые социальные проблемы сводимы к капитализму, что экологический кризис на 100% сводим к капитализму, и, что более важно, патриархат тоже абсолютно сводим к капитализму. Но я думаю, что в определённых реалиях капитализм является одним из определяющих факторов, которые усиливают и гендерное угнетение, и экологические проблемы. Ведь экологические проблемы во многом связаны с тем, что крупные компании могут лоббировать свои интересы и продолжать зарабатывать на извлечении природных ресурсов или загрязняя окружающую среду, а после — никак не компенсировать эти расходы. С гендерным угнетением, как мне кажется, — более сложная история, потому что капитализм и гендерное угнетение очень сильно связаны. Еще одна важная проблема, обсуждаемая последние десятилетия, — это проблема домашнего труда, ведь капитализм в том виде, в котором мы его себе представляем, возможен при такой социальной реальности, в которой есть выполняемый женщинами домашний труд и который никак не конституализируется как труд, который не воспринимаем как труд. Это просто некий фундаментальный параметр реальности, и есть мужчины, которые могут за счет того, что этот труд уже выполняется, получать престижные профессии, играть роль добытчиков. Это очень важная проблема, потому что даже очень многие контркапиталистические проекты никак не считают проблемой то, что большая часть труда, совершается ежедневно, никак не оплачивается и практически никак не поощряется.

— Если бы я или скорее какой-то абстрактный человек пришёл с таким вопросом: я не совсем понимаю, о чём вы говорите, но при этом я искренне хочу разобраться, как вы, левые, думаете. Я готов потратить на это три дня своей жизни. Дайте мне какой-то текст, который я положу себе на стол, добросовестно законспектирую и после этого я пойму, о чём думают левые и что значит быть левым. Какой это будет текст?

— Это очень хороший вопрос. Мне недавно его задавали, и я не смог придумать никакого хорошего ответа. Поэтому я могу назвать те книги, которые на меня повлияли.

— На самом деле, это — другой способ задать тот же самый вопрос.

— На меня, на самом деле, очень сильно повлиял один автор, через которого я для себя впоследствие переоткрывал многие вещи, которые я уже знал. Через этого автора я переоткрыл для себя какие-то традиционные марксистские подходы к капитализму. Это Дэвид Гребер, антрополог американского происхождения, который с одной стороны, занимался экономической антропологией, изучением современного капитализма с антропологической перспективы, а с другой стороны, Гребер был активистом и стал для широкой публики, пожалуй, самым видным публичным интеллектуалом, который осмыслял процессы, происходящие в современной реальности, но не на ортодоксальном марксистском языке, а пытаясь создать какой-то свой новый язык. Я думаю, что для человека, который хочет для себя понять, какое отношение имеет левая критическая оптика по отношению к современному капитализму и просто к жизни, подойдёт книга Гребера «Бредовая работа», которую, кстати, я перевёл. Возможно, может показаться странным, что я рекомендую те книги, которые сам переводил, но всё же. Эта книга осмысляет, как в современной экономике стало возможным появление большого количества профессий, работая по которым люди понимают, что эти профессии не приносят никакой пользы человечеству, кроме денег. Мне кажется, что эта книга — хороший способ понять, зачем вообще нужна левая критика, социальная антропология людям, живущим при капитализме в текущем политическом кризисе.

— Вы сказали, что рекомендовать книги, которые ты сам перевёл, — странная идея. Но мне кажется, что если тебе нравится какая-то книга, она на тебя повлияла, то переведи и издай её, а после рассказывай всем о том, что это хорошая книга. Кажется, иногда это работает. Я бы к этому DIY ещё вернулся, но хочу задать последний вопрос про левое и рыночек. Не буду вас, Армен, спрашивать, как работают суды при анкапе (анархо-капитализме), за это должен говорить человек, который на другом стуле сидит, менее левом. Есть такой апокриф, который меня в своё время очень поразил, хоть и не ручаюсь за его достоверность. Во второй половине 80-х годов, даже ближе к 90-м, группа советских академических философов из Института философии СССР оказалась в Западной Европе на каком-то философском конгрессе в Париже. Все они были, конечно, интеллектуалами, написали много монографий. Они пришли на какое-то пленарное заседание, и там с трибуны их французские и другие европейские коллеги часов восемь последовательно громили капитализм, отчуждение, индивидуализацию, социальную разобщённость — почти как в вашем твиттере про курьеров. Советским философам всё это очень не нравилось, потому что они боялись что закроется гастроном и они не успеют купить колбасы и сыра для того, чтобы привезти в тогда ещё дефицитную Москву. И был какой-то конфликт, который лично для меня отражает следующую мысль: те, кто жил в Советском Союзе, любят капитализм. Что вы на это возражаете? То есть тот же самый тезис звучит ешё и так: несмотря на чудовищную уродливость нынешней социальной реальности в России, она гораздо более нормальная, чем то, что было в 1985 году в результате практически 70-летней работы машины социальной справедливости, собранной партией большевиков.

— Вообще я хочу начать с того, что я родился в 1997 году, сразу не хочу, чтобы все слушатели и зрители, которые застали 1985 год…

— Так ведь вопрос не в том, кто что застал.

— Я думаю, что очень важен ваш пассаж про страну. Мне кажется, что моё поколение, поколение 20-летних, — это то поколение, которое постоянно слышит о том, как 90-е появились джинсы и как тогда все были счастливы. Мы не особо понимаем, что произошло, почему все в таком восторге от этого потребления. Наверное, в какой-то мере это наша привилегия — не думать про потребление. Но мне кажется, что в этом размышлении есть какая-то ловушка, которую попали люди в 90-е и нулевые, когда нужно выбрать: либо мы строим социальное справедливое общество, либо мы пускаем всё на самотек, зато у нас будут и колбаса, и джинсы. Но я думаю, что это очень сознательный идеологический конструкт, который, во-первых, не отражает реальность, потому что сейчас в России настолько низкий уровень социальных гарантий, что с многими европейскими странами даже стыдно сравнивать. Вообще, большинство граждан нашей страны не могут даже получить элементарную государственную медицинскую помощь. И в этих условиях говорить о том, что это лучше, чем в 1985 году, мне непонятно. Не знаю, я не был в 1985 году, но я понимаю, что сейчас все размышления о том, что нам нужно просто ещё больше отказаться от всякого рода социальной защиты и государственных регуляций. Это решение очень красиво звучит в философских книжках про либертарианцев, авторов которых мы все с вами знаем, но которые к современным реалиям вообще никак не относятся. Вот вы сказали, что те, кто жил в СССР любят капитализм. Но кажется, что кто-то из живших в СССР любит Сталина, кто наоборот очень сильно хочет вернуться в СССР. Недостаточно говорить о том, что это люди дремучие, что они ничего не понимают. Возможно стоит посмотреть, почему для них времена Сталина более привлекательны, чем то время, в котором они живут сейчас. Хотя современный режим им подыгрывает и говорит, что скоро будет, как при Сталине, но тем не менее эти люди зачем-то мысленно возвращаются в те времена, так что большой вопрос, почему это происходит. Недостаточно просто поймать их на логических ошибках.

— Давайте вернёмся к DIY. Как вы дошли до такой жизни, что вы начали что-то делать и не спрашивать разрешения у начальства? Давайте погрузимся в контекст: когда вы создавали журнал DOXA?

— Четыре года назад это было. Кажется, третий или четвёртый курс.

— Да, допустим третий-четвёртый курс бакалавриата НИУ ВШЭ. Вместо того, чтобы вступить в какой-то проект с большими учёными, хотя, возможно, этим вы тоже занимались, вы решили, что вам и вашим коллегам-единомышленникам нужен свой студенческий проект, который будет говорить о том, что действительно вас волнует. Дальше вы оказались без НИУ ВШЭ, но зато ваш проект стал известным в студенческой среде. И теперь, что особенно классно, начали появляться проекты, которые на вас ориентируются. Например, из недавних казанский «Ветер». Как вы перестали жить в России, где все — психологические бюджетники, даже если сами не бюджетники? Как вы решили делать что-то, не спрашивая на это разрешения?

— Хороший вопрос, а точнее очень сложный, потому что я, на самом деле, не помню, что именно произошло, когда я задумался о том, что надо сделать что-то своё. Обучение в Вышке на меня очень сильно повлияло, потому что в этом университете, когда я там учился, — возможно, сейчас много изменилось — было ощущение, что мы — студенты свободного университета, что мы никогда без причины не будем испытывать политическое давление. Какие-то студенческие проекты в Вышке уже тогда были.

— Сейчас, в 2019 году, даже обсуждали Мосгордуму в Вышке. И вот тогда их начали сворачивать. Но сейчас это выглядит практически, как фэнтези.

— Да-да. Сейчас это выглядит, как фэнтези, потому что в данный момент Вышка в плане контроля внутренней жизни похожа на любой другой российский вуз. Но тогда казалось, что у студентов есть свобода, и за счёт этого ощущения появлялось множество различных инициатив. Мне сложно понять источники этого DIY, но возможно, это отчасти связано с Интернет-культурой, с тем, что тебе никаких ресурсов не нужно, чтобы просто создать страницу в Вконтакте. Сейчас это звучит так же, как и любой другой может сделать свой канал в Телеграмме. Возможно, для кого-то это было как создать свой блог или что-то личное, например, начать писать музыку. А мне всегда было интересны новые коллективы людей, которые вместе могут что-то делать. Оказалось, что люди сильнее, если они объединятся и будут делать что-то совместное.

— Это последовательно левая повестка, как мне кажется.
— Было ощущение, что это может продолжиться. И в то же время, когда мы создавали DOXA, было ощущение, что никто ничего подобного не делает несмотря на то, что мы все такие свободные. То есть это проект в стиле «почему бы и нет?».

— Кстати, это хороший вопрос для исследования — почему до DOXA не было серьёзных студенческих журналов, которые не рассказывают истории о том, что можно потусоваться, а здесь — наши замечательные преподаватели, а вот — обзор кафе вокруг университета. Это важный жанр, кстати. DOXA же претендует на то, чтобы действительно обращать внимание на какие-то проблемы, их решать и не бросать всё это дело. Я думаю, что это какая-то психология постсоветского студенчества сыграла большую роль, и вы, родившиеся в 1997 году, эту психологию переломили. Вы почему-то решили, что университет — это серьёзно, что это — ваше дело. До этого, по моему мнению, так было думать не принято. Расскажите, что DOXA сейчас представляет из себя для тех, кто возможно, о вашем проекте до сих пор не слышал, так как находятся вне студенческой аудитории.

— В данный момент DOXA — это в первую очередь медиа. У нас, наверное, уникальный новостной сервис, который освещает новости университетов по всей стране и относится с особым вниманием к проблемам студентов. Например, прямо сейчас мы очень подробно освещаем давление на студентов в связи с акциями протеста. Кроме этого, мы продолжаем запускать некоторые правозащитные инициативы. Как правило, это консультации для студентов, которые столкнулись с какой-то проблемой в вузе. Им нужна информация о том, насколько угрозы, озвученные в их адрес, законны, могут ли их отчислить за выходы на протесты. Это сейчас наша основная деятельность, но также до карантина мы организовывали мероприятия для студентов. Ещё стараемся освещать в своих статьях разные стороны студенческой жизни и проблемы университетской жизни в целом. Мы освещаем проблемы политического давления, проблемы сексизма в университете и домогательствам к студенткам, трудовые права преподавателей. Это тоже, кстати, очень важная проблема, о которой надо говорить, хотя эта проблема никого не интересует. Мы стремимся создать для российских студентов и академического сообщества в целом место, где они могут обсуждать свои свои проблемы, объединяться, чтобы как минимум создавать некую оптику, которая бы в будущем помогла их решить.

— Если я не ошибаюсь, проректор ВШЭ Валерия Касамара как-то сказала, что когда вы создавали DOXA, вы делали вид, что это академический журнал, посвящённой социальной критике, — то, что называется «работали по специальности». А потом оказалось, что маски сорваны и вы превратились в злобных политических активистов. Согласны ли вы с этим?

— Ну, конечно, я с ней не согласен. Ведь когда мы создавали журнал, эта DIY-культура предполагала, что мы просто делаем студенческий журнал. у людей, которые создавали его, не было никакого журналистского опыта. Может быть, поэтому мы думали, что можем делать журнал про всё, что можем сделать всё своими руками без каких-то ресурсов. Наверное, на моменте создания журнала, мы были более разношёрстным журналом, нежели сейчас. На момент, когда Валерия Касамара говорила об этом, это было совершенно не так. Мы специально попытались сделать именно академический журнал на базе DOXA, и сейчас можно сказать, что попытка была неудачной. Но в целом для нас академическая деятельность, которая на базе DOXA была и, возможно, когда-нибудь продолжится, была всегда частью нашей активистской деятельности. Мы всегда стремились понять, как можно создавать самоуправляемые студенческие коллективы, которые могут влиять на принимаемые университетом решения, научную жизнь. Поэтому академическая деятельность была частью всего этого процесса: а давайте мы сами будем делать журнал, переводить социологические и философские статьи, которые кажутся нам важными и интересными.

— Армен, как часто женский профсоюз DOXA вас обвиняет в узурпации власти?

— Наверное, здесь нужно дать контекст.

— Да, для начала этим вопросом мы ввели то, что у DOXA есть женский профсоюз. Это предполагает то, что связь находится не у вас, и это уже очень интересно, потому что я пытался вернуться к вопросу про управление редакцией.

— Вообще у DOXA нас нет главного редактора, и я в частности главным редактором не являюсь. Мы стремимся к тому, чтобы в пределах адекватной рабочей логики большинство решений принималось сообща всем коллективом. А женский профсоюз — это сообщество взаимной поддержки редакторок журнала. Он появился после летних протестов 2019 года. Этому предшествовало несколько факторов. Например, мы тогда делали несколько громких инициатив, например, службу, которая собирала пожертвования на штраф студентов, которые были задержаны на митингах. Тогда у нас появилось внимание медиа, которым раньше нас не баловали. И в этих условиях у всех появился мой номер телефона, все звонили, чтобы взять у меня комментарий. И они немного в шутку, немного всерьёз сделали отдельный чат, который впоследствие был про взаимную поддержку девушек в редакции.

— А вы об этом откуда знаете?

— Ну в смысле? Мне рассказывают. Конечно же, это профсоюз не в классическом смысле этого слова: я не являюсь работодателем для этих людей. Поэтому это не может быть противостоянием профсоюза и начальства.

— Вы сейчас сказали, что у вас везде есть источники, даже в женском профсоюзе.

— Я смеюсь сейчас не потому, что считаю профсоюз чем-то несерьёзным, а скорее из-за того, насколько это может забавно прозвучать для людей вне DOXA. Это просто сообщество поддержки. На самом деле, то, что большая часть редакции состоит из девушек, — это важно. Журнал не должен репрезентировать только я, потому что мы много пишем о проблемах, с которыми сталкиваются студентки. Так что мне кажется, что такие проблемы должны освещать те, кто с ними сталкивается.

— Вы, мне кажется, изрядно получили от условной либеральной общественности за то, что поддерживаете кампанию против харрасмента в университетах. Я думаю, бессмысленно называть конкретные имена, но давайте я назову лишь одну: то, что развернулось после публикации «Холода» по поводу профессора Кобринского. Многие считают, что история, когда преподаватель занялся сексом со своей студенткой, а потом она заявила, что была от этого не в восторге, — это некая новая охота на ведьм. И журнал DOXA, как сказал наш с вами уважаемый общий знакомый, — новая инквизиции. Буквально, вы, Армен, — представитель новой инквизиции в виде горизонтальной редакции. Есть ли вам, что сказать в свою защиту перед лицом либеральной общественности?

— Как я уже сказал, в проблеме домогательств нужно давать больше пространства, чтобы те, люди, которые с этим столкнулись, могли об этом говорить. Я, к счастью, с домогательствами не сталкивался. Я даже не знаю, что сказать в этой ситуации в свою защиту и защиту DOXA. Я не воспринимаю это в качестве серьёзного аргумента в дискуссии. Я думаю, что в деятельности журнала в нашем освещении домогательств в университете, мы с самого начала понимали, как с этой проблемой работать, ощутили её масштаб. Хотя готового решения, как в медиа работать с этой проблемой, всё ещё не существует. Есть способы, которые складываются сейчас. Так случилось, что однажды на конференции в Кембридже я брал интервью у административного сотрудника в службе, в которую студенты могут обратиться с жалобами о домогательствах. И он рассказывал, что они эту службу создали тоже буквально недавно. То есть это проблема, которая находится в публичной дискуссии относительно недавно. И решая, как эту проблему освещать, мы приходили к каким-то выводам, мы делали определённые ошибки, после которых я понял: для нас это системная проблема. Это не проблема плохих людей, хотя, конечно, участников некоторых историй можно назвать плохими. Это проблема уязвлённого положения женщин, студентов в университетах. Эта проблема, которая должна решаться на системном уровне, а не освещением отдельных случаев. Это, конечно, намного лучше, чем молчать об этих случаях. Но проблема в том, что общественность разделяется на два лагеря: одна говорит, что это — охота на ведьм, а другая не понимает, как такому человеку можно доверять студентов. Наверное, вся проблема из-за того, что в большинстве российских вузов нет вообще никаких правил, которые бы это регламентировали. Поэтому возможно, с точки зрения правил, большинство из этих людей ничего не нарушают.

— Мой любимый пример о том, что ректор Университета Профсоюзов Запесоцкий является мужем своей недавней аспирантки, и у них на сайте было официальное поздравление ей в честь того, что она родила от ректора и как это прекрасно. Давайте эту тему сейчас оставим, потому что она нас может слишком сильно увлечь. Я вот ещё что хотела спросить. В январе на вас прыгнул весь Роскомнадзор. Это, конечно, удача, когда вы записали ролик про то, что молодым нельзя бояться чего бы то ни было, если они не совершают никаких преступлений. А от вас потребовали этот ролик удалить. Мне кажется, это некая форма признания, но когда вообще к DOXA пришло признание, когда вас зауважали и поняли что вы не просто девочки и мальчики, которых в случае чего можно припугнуть ректоратом?

— Мне кажется, каждый раз, когда происходят подобные события, мы надеемся, что вот, может, сейчас нас признают. На самом деле, это некий постепенный процесс, но такого, чтобы нас вызывали на ковёр в Вышке, не было. Я думаю, что мы изначально сами себя поставили радикально, и никто не пытался с нами заговаривать, потому что все понимали, что это будет уже на следующий день на наших каналах. Единственный раз, когда что-то подобное происходило, так и было. Но в целом, я думаю, некий фундаментальный сдвиг произошёл летом 2019 года, когда были протесты в Москве и других городах, после появления «московского» дела, по которому стали судить пятерых, кажется, студентов. Тогда мы делали очень многое, и это помогло нам как-то осмыслить собственную функцию. До этого мы тоже выступали в защиту студентов, на которых было оказано политическое давление, в частности, мы участвовали в кампании по поддержке аспиранта Азата Мифтахова. Но вот летом мы стали какой-то важной платформой, на которой академическое сообщество смогло консолидироваться. Мы собрали около полумиллиона на выплату штрафов студентам, запускали десятки писем, которые подписывались тысячами людей, в поддержку студентов. Наша платформа работала на то, чтобы показать студентам, что они не одни, что есть много людей, которые готовы их защищать.

— После этого вас из Вышки выгнали, а преподавателей уволили.

— Сначала было предъявлено очень смешное обвинение от ректорки РГСУ Натальи Починок, а преподавателей уволили летом. Всё произошло последовательно.

— Чем DOXA можно помогать? Я сейчас даже не столько про донаты, хотя это очень важная тема, а скорее про какую-то солидарность и масштабирование вашего и создание дружественных проектов.

— Во-первых, сейчас самый главный способ помощи — это материальная помощь. Мы стремимся укротить ад волонтёрско-активисткой системы работы, на это требуются ресурсы. Поэтому пожертвования для DOXA — это важный способ нас поддержать. Но помимо этого, мы стремимся также помогать новым студенческим медийным и активистским проектам, которые возникают в разных университетах. Один из таких проектов — казанское студенческое медиа «Ветер». Когда они его создавали, мы много с ними общались.

— Это видно, да

— Они интересовались нашим опытом, и мы хотим в этом году расширить поддержку и дать её локальным студенческим медиа. Не знаю, насколько безопасно делиться сейчас этими планами, но рано или поздно это всё равно станет публичным. Мы не считаем, что DOXA — это какая-то панацея, которая решит все проблемы. На самом деле, проблемы становятся более видимыми только после того, как появляется какой-то локальный коллектив людей, которые готовы про эти проблемы говорить.Это очень редко про то, что какой-то отдельный человек решает условно создать DOXA. Это невозможно сделать без локальной группы поддержки, которая готова с этим его поддерживать. Очень важно помогать создавать такие структуры, неважно, медиа ли это, или студенческие профсоюзы, или правозащитные инициативы, — мы хотим помогать создавать такие локальные коллективы.

— Я хочу вблизи к завершению задать сложный, отчасти личный вопрос, который мне кажется важным. И отчасти наше с вами взаимопонимание построено на понимании этого сюжета. Как вам с вашей фамилией живется в Российской Федерации и насколько это повлияло на вашу нынешнюю картину мира?

— Вообще я только недавно понял, что я могу говорить про то, как я себя как армянин чувствую в России, который формально имеет все политические права, но русским не является. Раньше я вообще об этом не мог говорить, потому что это несомненно повлияло на мою жизнь. Наверное, мало что на мою жизнь так повлияло, кка это. Всё моё обучение в школе я всегда был нелюдимым подростком, которого дискриминировали по национальному признаку, и с буллингом я сталкивался. На мою психологию это очень сильно повлияло и продолжает влиять до сих пор. Поэтому в большей степени я начал думать о том, что каким-то группам людей может быть плохо, их дискриминируют и что вообще есть такая проблема. То есть то обстоятельство, что был лишен каких-то привилегий и подвергался давлению в связи с моим происхождением…

— Вы можете какой-то изолированный кейс привести, может быть, не самый травматичный из вашей взрослой жизни привести? С чем можно столкнуться, когда вы Армен Арамян?

— Я думаю, что в мой сегодняшней жизни мало с чем можно столкнуться, потому что я общаюсь только с теми людьми, которые в мой адрес ничего подобного не позволят. Сейчас у меня, конечно, очень тепличные условия. Но этой привилегией я наделил себя в связи с образованием, с тем, что я нахожусь в какой-то своей тусовке с прогрессивными взглядами, а условно мои младшие брат и сестра этими привилегиями не наделены, потому что учатся в школе, учатся проходить через ксенофобию от учителей, которая даже сильнее, чем от одноклассников. И это ещё продолжает работать. Я по большей части слышу об этом из Интернета, например, если я написал какой-нибудь твит, который сильно разошёлся, появляются люди, говорящие «Уезжайте в Ереван, если вам не нравятся наши доставки в Москве». Очень интересное предложение, сразу видно, что Яндекс. Еда — предмет национальной гордости. Раньше это было для меня более травматично. Мои знакомые мне иногда говорят, что вот, Армен, ты же понимаешь, что у тебя нет политического и активистского будущего.

— Президентом не изберут?

— Да, не изберут, но надо сказать, не особо-то я и планирую. Я действительно часто не понимаю, что я имею право говорить с учётом того, каким именем это высказывание подписано. Я себя ощущаю московским чуваком, который вырос в спальном районе, ходил в не очень престижную школу и поступил в престижный вуз.

— На странный факультет, надо заметить.

— Да, на странный факультет.

— Это философский факультет, если кто-то сомневается, это он.
Давайте я уже буду двигаться к завершению и повышать пафос градуса и чувств. Вы скучаете по ВШЭ, Армен?

— Вообще мне даже странно об этом думать. Есть какая-то организация, пусть это и не ООО. 4-5 лет провел в этой организации, и в целом тебя лично с этой организацией не должно связывать. Но я на университет смотрю иначе: это в первую очередь сообщество, атмосфера, которая там была когда-то. Наверное, я не то, чтобы скучаю, но чувствую некую потерю, потому что многие выпускники и старшекурсники ВШЭ тоже чувствуют какую-то утрату.

— Да, мне какое-то время назад приходилось яростно ругаться в каком-то пропагандистском эфире, где кто-то начал оскорблять Кузьминова, я механически полез защищаться, не потому что мне хотелось, чтобы меня за это похвалили, а потому что в той ситуации высказывания были некорректны, и нужно было защищать ценности. Сейчас смотришь налево-направо и думаешь, где же эти ценности, если ты сам их не создашь. Я, может быть помните, придумал такую зловещую шутку, которая описывает отчасти и вашу ситуацию: страшно не то, что мы либералы, а то, что либералы теперь это мы. Других в России либералов нет.
Но вы, конечно, социал-демократ, или вы уже всё, полевели?

— Да я, на самом деле, не верю во все эти определения

— Я понимаю, что только, конечно, у людей с не очень хорошим воображением есть политическая позиция, которую они определили раз и навсегда, а потом живут в обнимку с ней. Но для протокола мы зафиксируем: Армен назвал себя социалистом, просим не называть его социал-демократом и либералом.

Последний вопрос, наверное, очень предсказуемый: вы своё будущее связываете с Россией? Если да, то каким вы его видите: и своё, и России?

— В целом я связываю своё будущее с Россией, разные периоды — не обязательно с Россией, но в целом я чувствую свою связь с Россией, я чувствую себя гражданином России, я существую в русскоязычном культурном пространстве, для меня это очень важно. Я никогда всерьёз не думал, чтобы порвать все связи с Россией и уехать в эмиграцию. А как я живу своё будущее? Кем я вижу себя через пять лет?

— Нет, мне бы хотелось уйти от этого вопроса. Мы не знаем своего будущего. Вот сейчас я переписываюсь с ребятами, которые говорят: вот если мы останемся на свободе, то обязательно пойдём и выпьем пива. Это особенный горизонт будущего, но я не про это сейчас. Что вы думаете о будущем страны, будущем сцены, на которой и ваша жизнь будет развиваться?

— Я бы хотел сделать всё, чтобы Россия, во-первых, стала свободной демократической страной, а во-вторых, чтобы в этой свободной демократической стране у ребят, чьи взгляды я разделяю, было максимальное количество власти в разных смыслах — не только в плане занимания должностей, но и в плане права голоса и публичной дискуссии, чтобы решать все проблемы, с которыми Россия, помимо Путина и политического режима, к которому всё обычно сводится, столкнулась. Я хочу сделать для этого всё возможное. Для меня не существуют по отдельности наука, активизм, политика. Я несомненно задумываюсь об академической карьере, я хочу заниматься наукой, антропологическими исследованиями, но для меня антропологические исследования — это способ рассказывать другим людям о том, как общество на себя может посмотреть. Но сейчас ситуация, когда в это зеркало даже некому смотреть, нет эксплицитного запроса на каком-то либо уровне. Собственно, в этом я связываю свою роль — усилять позиции условно левых прогрессивных политических сил и развивать образовательные инициативы и науку, понимая социальную роль всего этого. Я не верю, что когда-либо университет будет вне политики даже в самой демократической стране с полной реализацией университетской автономии. У меня очень холистическая картина мира в этом плане.


Подпишитесь на регулярный донат
100 000 ₽ — наши минимальные ежемесячные расходы. На эти деньги мы оплачиваем работу юристов, редакторов и программистов. И это далеко не все статьи расходов.
Мы разумно подходим к постановке целей и отчитываемся за каждый потраченный рубль. Подпишитесь на регулярный донат. Помогите нам выполнить программу минимум.

Смотрите также

  • Видео
    Евгений Фельдман — главный фотограф протестов. Митинги 21 апреля, Навальный, Немцов, Савченко и Сноуден

    Этот выпуск «Команды» мы закончили монтировать несколько часов назад. Мы провели вчерашний вечер на улицах Москвы вместе с фотографом Евгением Фельдманом — увидели протест его глазами и через его объектив. А до этого, в студии, поговорили об Алексее Навальном, Борисе Немцове, Надежде Савченко, Эдварде Сноудене и других героях снимков Фельдмана. Посмотрите интервью и обязательно участвуйте в конкурсе: мы разыгрываем любую из фотографий, появившихся в выпуске, только оформленную, отпечатанную на немецкой бумаге и подписанную автором. А условия — проще не придумаешь.

  • Видео
    Навальный — это кино? Виталий Манский о том, зачем смотреть документальные фильмы

    Самое скандальное культурное событие года — фестиваль «Артдокфест». Каждый день Роспотребнадзор, полиция и активисты SERB срывали показы, опечатывали кинозалы, устраивали провокации. А почему государство так ненавидит честную документалистику? При чём тут Алексей Навальный, Юрий Дудь и Алексей Пивоваров? Что может рассказать о стране неигровое кино? Новый герой «Команды» — режиссёр и президент «Артдокфеста» Виталий Манский. Внимательного вам просмотра!

  • Видео
    Борьба с наркотиками: на чьей стороне государство?

    Новый герой «Команды» — Алексей Лахов. Он руководит благотворительной организацией «Гуманитарное действие», занимается реабилитацией наркозависимых. Из-за помощи Элтона Джона (!!!) Минюст признал «Гуманитарное действие» иностранным агентом, впереди у Лахова штрафы и суды. Так на чьей стороне находится российское государство в борьбе с наркотиками? Как устроен рынок закладок и какое место в нём занимает полиция? Почему каждый четвёртый заключённый в стране сидит «за наркотики»? Почему общество и власть одобряют употребление алкоголя? Посмотрите наше интервью, послушайте личную историю Алексея Лахова.

  • Видео
    Россия и СССР: сходства и различия. Глава «Мемориала» Ян Рачинский о Путине, Сталине, Гитлере

    Некоторые говорят: «Наступил новый 37-й», — но можно ли так говорить? Чем отличаются репрессии в СССР и России? Почему власть так ревнует к советскому прошлому? Можно ли сравнивать Сталина с Гитлером? Гость нового выпуска «Команды» — председатель правления правозащитного общества «Мемориал» Ян Рачинский. Мы поговорили с ним о нашем прошлом, настоящем и будущем. Обсудили политзаключённых, репрессии и дело Юрия Дмитриева. Этот разговор нам кажется крайне важным — присоединяйтесь к нему и вы.